Недавняя премьера Большого – три одноактных балета современных хореографов: «Палата № 6» Раду Поклитару, «Леа» Алексея Ратманского и «Магриттомания» Юрия Посохова. Последний из трех названных постановщиков в прошлом – ведущий солист Большого театра, исполнявший здесь в течении десяти лет (с 1982 по 1992-й годы) главные партии в балетах «Жизель», «Ромео и Джульетта», «Шопениана», «Лебединое озеро», «Щелкунчик», «Спящая красавица», «Баядерка», «Корсар», «Блудный сын» и других. С 1992 по 1994 годы он являлся солистом Датского Королевского балета, а последние десять лет успешно работает в Балете Сан-Франциско. В 2000 году Посохов поставил там бессюжетный балет «Магриттомания» по мотивам картин известного бельгийского художника-сюрреалиста Рене Магритта (музыку для этого балета по специальному заказу Посохова написал петербургский композитор-авангардист Юрий Красавин). Новый художественный руководитель балета Большого театра Алексей Ратманский предложил Юрию Посохову перенести его «Магриттоманию» на сцену Большого. После премьеры своего балета в Москве Посохов дал эксклюзивное интервью для читателей нашего журнала

– В 1992 году Вы покинули Большой театр при одном руководстве, а сейчас руководство тут уже совсем другое. Произошли ли благодаря этой смене в балете Большого какие-то изменения, или, напротив, ощутимы утраты?

– После своего отъезда я несколько раз возвращался в Большой (даже танцевал тут), видел смену нескольких руководителей балета. Самое интересное, что эта смена ничего не дала театру. Более того: она только ухудшила ситуацию в Большом. В балете, порой, происходили просто какие-то жуткие вещи, причем год за годом становилось все хуже и хуже, и никто не мог понять причину. А причина, на мой взгляд, заключалась только в том, что нужно было найти человека с творческим началом и с пониманием современности. Менялись замечательные люди и замечательные артисты, а менталитет в театре оставался старым. И только сейчас я впервые понял, почувствовал, что Алексей Ратманский, занимающий должность художественного руководителя балета, находится на своем месте. Мы еще не знаем, как тут все у него сложится, но мне кажется, Алеша может дать театру то, чего никто другой на данный момент Большому пока дать не может. Да, он аутсайдер, он не отсюда, но в этом есть большой плюс. Во-первых, у Ратманского, как у талантливого хореографа в первую очередь, огромные возможности, во-вторых, у него солидный опыт работы на Западе, с западными балетмейстерами. «Западная волна» обязательно должна прийти сюда. Конечно, мы никогда не будем «западными» здесь, мы все равно останемся русскими, но сочетание «западного» и «нашего» может дать колоссальный толчок в развитии балетного искусства, – по крайней мере я очень надеюсь именно на это...

– А почему Вы уехали на Запад, если тут у Вас всё складывалось достаточно успешно (по крайней мере внешне)? Какие были причины?

– Мне уже столько раз все задавали этот вопрос!!! Тогда у меня было просто жутко депрессивное состояние. Жутко депрессивное! Так что причины возникали исключительно внутренние, потому что внешне, действительно, все складывалось замечательно. Юрий Николаевич Григорович давал мне танцевать всё, все главные партии, я был на ведущем положении, вот-вот должен был получить звание заслуженного артиста, но все равно, меня ничто не остановило. Я находился в таком состоянии, что будто не сам подписывал зарубежный контракт: даже не помню, как я его подписал – правда, не помню! Но подписал. Уехал в Данию, потом приехал оттуда и решил, что больше не буду работать на Западе, потому что все равно я – русский, советский человек. Но пришел в Большой, опять вернулся к старому, к какой-то серости, к нежеланию что-то делать, и у меня просто рука сама подписала следующий контракт на работу в Сан-Франциско. Так что, я считаю, все к лучшему сложилось. Слава Богу!

– Кто определял выбор солистов в Вашем спектакле «Магриттомания»?

– Ведущего солиста в первом составе определил я – это Дима Белоголовцев, которого я знал, и с которым работал здесь. А Ведущую солистку – Катю Шипулину я раньше не знал, но она стала для меня большим сюрпризом, потому что на такую роль трудно было бы найти балерину. Я понимал, что у балерин Большого театра все-таки совсем другая техника, другой «посыл» движений, эстетика другая! Но тут я целиком доверился Алексею Ратманскому и, честно сказать, просто поражен талантом Кати! В ней есть что-то необычное... В любом случае, мне кажется, что в этом балете она проявляет себя с той стороны, с которой (надеюсь!), наверное, никогда не проявляла раньше. Это говорит о том, что возможности у нее огромные! И огромные возможности у других участников. По большому счету, я вообще могу сказать (хотя многих молодых ребят не знаю – не знаю, как физически они могут с какими-то вещами справится), что сегодня труппа Большого – одна из самых сильных в мире. Но этого мало: нужно еще уметь понять сегодняшний день, эстетику современного танца, научиться танцевать по-другому, даже школу надо поменять. Для этого необходимо приглашать больше молодых педагогов, работающих в современном танце – и в театр, и в школу. Причем начинать надо именно со школы. Должна происходить не только смена артистов, но и смена педагогов, и смена балетмейстеров – это вообще должен быть процесс безостановочный, а у нас всегда пропасть между поколениями проходит!

– Нравится ли Вам, как Дмитрий Белоголовцев исполняет в «Магриттомании» главную партию, его актерская игра?

– Если бы Вы знали, как Дима начинал нашу работу... А начинал он «по-спартаковски» (то есть исходя из партии Спартака в балете Григоровича) – мы, правда, все это уже у него убрали на 60 или 70 процентов. В партии Ведущего солиста должна быть чистота и внутренняя душевность. Никакой нарочитости! Ведь балет – это прежде всего внутренний мир, а не какой-то героический эпос. И Дима сделал успехи буквально за неделю: в нем появилось что-то новое. У Белоголовцева потрясающее лицо, оно может сиять, и ему даже ничего играть не надо! И в самом конце спектакля, когда он просто сел на сцене – как это было красиво! Я ему говорил: «Не делай никаких гримас. Смотри в зал! Твои глаза «пойдут» в зал. Тут музыка красивая, и зрители все поймут». Есть, кстати, просто другая школа игры. Может быть, именно в Большом театре, поскольку сцена огромная и все должно «дойти» до зрителя, артисты начинают делать нарочито масштабные движения, «большие глаза», но на Новой сцене зал небольшой, и мы показываем камерный балет, где нужно обозначить какую-то черту, за которую не надо переходить...

– Чем отличается уровень исполнения Вашей «Магриттомании» в Сан-Франциско и в Москве?

– Когда начали репетировать, я сразу узнал в движениях артистов старый «посыл» классической школы. Для меня традиция – это прежде всего развитие, а тут я вижу какие-то устоявшиеся каноны, которые мне как раз не нравятся. Мне, как балетмейстеру, всегда хочется «отрезать» все старое и попробовать другое. И когда мы начали работать над «Магриттоманией», я дней пять, наверное, был в шоке от того, что увидел. Проблема заключалась в том, что артисты здесь не владеют западной эстетикой танца. И только буквально три дня назад произошел какой-то такой момент, когда все участники вдруг «вошли» в спектакль, стали «вливаться» в него – и пластика нужная появилась, и осознанность возникла, и даже концептуально все вдруг потихоньку стало складываться... А глядя на Катю Шипулину, глядя на Диму Белоголовцева, понимаешь, что, в принципе, всё возможно. И тройка солистов получилась замечательная – Ян Годовский, Денис Медведев, Руслан Пронин. Им ничего теперь не надо объяснять – они уже все поняли! Просто я думал, что это должно произойти быстрее, но время берет своё...

– А почему обе генеральные и две премьеры «Магриттоманию» танцевал один и тот же состав солистов?

– Вы знаете, мы не набрали второй состав солистов. У кордебалета есть второй состав, а у солистов пока нет. Эта проблема, к сожалению, связана с репертуарной политикой театра: все артисты заняты каждый вечер на спектаклях (сейчас же в Большом две сцены) – они не выдерживают! У меня был прогон второго состава, но им просто физически не хватило сил: я не мог их выпустить на премьеру. Не артисты в этом виноваты – я их не обвиняю, у них и репетиций-то фактически не было: они каждый вечер выходили на сцену, уставали, поэтому у меня сейчас пока один состав. 25-го мая в «Магриттомании» выйдет Нелли Кобахидзе опять-таки с Димой Белоголовцевым, а в июне, надеюсь, подготовим еще один состав исполнителей. Правда, репетировать с ними буду уже не я и не мой ассистент Катита Вальдо (она уезжает через два дня после премьеры). Есть педагог-репетитор спектакля Виктор Барыкин, которому я отдал право на репетиторство – он знает наш балет и будет готовить солистов. Если бы в это время в Сан-Франциско был сезон, я бы тоже после премьеры сразу же уехал, но сейчас там каникулы и я могу остаться в Москве, поэтому увижу все три премьеры и понаблюдаю, как артисты будут работать...

– Правда ли, что в финале «Магриттомании» на декорационном заднике на фоне голубого неба и облаков появляется лицо Вашей жены?

– Да, это моя жена. Я сказал художнику-постановщику Тире Хартшорн, что мне нужна именно такая картина Магритта, и она сама всё придумала. Даже ничего мне не говоря, сфотографировала, мою жену, и только потом мне показала. Так что для меня это был сюрприз.

– Какие спектакли Вы успели посмотреть в Большом в этот приезд?

– Вы знаете, я все дни и вечера проводил здесь в репетиционных залах: ни на что другое времени не оставалось. Из спектаклей посмотрел только одно отделение «Вечера Баланчина» – «Кончерто барокко» и «Тарантеллу». И на генеральной репетиции – «Палату № 6» Раду Поклитару и «Лею» Ратманского. Об этих балетах заранее слышал неординарные, разноречивые отзывы, но должен Вам сказать, что мне вся программа нравится. Я говорю это искренне. «Леа» вообще очень нравится: настолько профессиональный, интересный спектакль... И «Палату № 6» мне было интересно смотреть от начала до конца, а если спектакль меня «забирает»... У меня ни разу не возникло ощущения, что я где-то расслабился или пропустил что-то: спектакль Поклитару держал меня в напряжении. Не знаю, как ко всему отнесется критика, но я хотел бы, чтобы зрители приходили в театр не с желанием оценить то, что происходит, а с открытой душой – принимая происходящее на сцене. А если даже они что-то не поймут, то пусть постараются все увиденное пропустить через себя и не отрицать. Я не люблю, когда зрители изначально приходят в театр с отрицанием того, что им предстоит увидеть. Кстати, когда мне говорят про какой-то спектакль, что это плохой балет, мое мнение с общепринятым часто не совпадает...

– А Вам нравится, в каком порядке сейчас выстроен вечер новых одноактных балетов?

– Вечер сначала был выстроен по-другому: его открывала «Магриттомания». Я считаю, что сейчас в структуре вечера больше логики. Ратманский правильно сделал эту перестановку – два драматических теперь балета обрамляют бессюжетный. Зрители с трудом бы выдержали подряд два таких драматических спектакля, как «Палата № 6» и «Леа» – это уже был бы какой-то «сюр» (хотя настоящий «сюр» – это «Магриттомания»).

– Скажите, а где и когда Вы познакомились с Алексеем Ратманским? Какие его балеты Вы видели, кроме «Леи»?

– У нас с Алексеем в Московском хореографическом училище был общий замечательный педагог – Петр Антонович Пестов. А когда школа вечером закрывалась, Пестов очень любил брать всех своих учеников и дополнительно с ними занимался. И хотя я на четыре года старше Алеши (а мы тогда не очень-то обращали внимание на младших), мы еще в школе знали друг друга. Потом уже встречались с ним на Западе, но не в Копенгагене – Ратманский пришел туда после того, как я из Дании уехал. Я благодарен судьбе за то, что узнал Алешу Ратманского, потому что всегда очень ценю талантливых людей – они меня учат. И у Алеши я тоже многому учусь... В Сан-Франциско он удачно поставил «Карнавал животных» на музыку Камиля Сен-Санса (в сентябре мы везем этот спектакль на гастроли в Лондон). «Светлый ручей» Ратманского мне понравился: мне не совсем понравился подход к исполнению этого спектакля, из-за чего многие зрители и называют его балет «капустником». Если бы «Светлый ручей» отрепетировать (а я бы смог его отрепетировать) и станцевать по-другому, думаю, в нем не возник бы такой «капустный» налёт в исполнении (который, к сожалению, на мой взгляд, действительно, был), этот балет стал бы... нет, не серьезнее, но намного тоньше. Дело не в хореографии, я Алеше сразу сказал, что мне не нравится как артисты играли, штампов много было – штампов, чтобы произвести впечатление на зрителей, сорвать успех. Этого нельзя допускать! Артисты должны уметь чувствовать на сцене, а не играть «на зрителя»: а то какой-то немножко эстрадный подход к работе получается...

– Почему Вы обратились к сочинению хореографии? Когда это началось?

– Это болезнь. Еще будучи здесь, в Большом театре, я знал, что буду ставить... Но даже в Дании я еще не пытался даже попробовать что-то поставить. Это пришло уже с большим опытом, после того, как я работал с десятками хореографов, когда на меня ставили – только после этого я решился. Там столько хороших хореографов, гениальных совершенно! Многих из них здесь даже не знают. Я сужу по приглашениям западных балетмейстеров в Мариинский и в Большой театр – это, в общем, один набор хореографов старшего поколения: Ролан Пети, Джон Ноймайер... Это же 70-е годы! Сейчас иная эстетика – Прельжокаж, Форсайт, у которых более современное видение искусства. А почему приглашают тех? Я думаю, потому, что пластика 70-х, на данный момент ближе, наверное, вашему театру: их балеты легче исполнять. Форсайта исполнить физически тяжело – у артистов должна быть техника феноменальная, потрясающее владение телом, потрясающее владение ногами, стопами, и так далее. Я не видел, как танцуют Форсайта в Мариинском театре, но все понимают, что артисты не успевают в этом ритме работать. А потом, когда мне здесь, в Большом театре некоторые артисты утром говорят, что не придут сегодня на репетицию, потому что у них вечером спектакль (причем это происходит все время), и на вопрос «какой спектакль?», отвечают – «Агон», то в голове у меня это как-то не укладывается... У западных танцоров такого вообще не может быть! Ты репетируешь днем, потом отдыхаешь два-три часа, а вечером танцуешь то, что положено – и «Агон», и «Дон Кихот», и все остальное! Когда в Сан-Франциско готовили премьеру «Дон Кихота», то спектакль днем все проходили от начала до конца. От начала до конца! Да, артисты могут на репетиции что-то не сделать, но через три часа они повторяют этот же балет на сцене уже перед зрителем. И никто не устает! Нет, ну, естественно, устают, но чем больше ты устаешь, тем больше тело тренируется. Здесь же танцовщики кладут «ноги на полку» за неделю до того, как пойдет спектакль! Сейчас, правда, уже многое тут происходит по-другому, сейчас у них спектакли идут один за другим...

– Вы считаете, что проблема заключена в неправильном планировании репертуара в Большом театре?

– Нет, просто в системе планирования репертуара и расписания репетиций здесь еще не перешли на «западные рельсы», но со временем обязательно перейдут, потому что театр должен работать в современных условиях!

– В одном из недавних интервью Вы сказали, что как хореограф предпочитаете сюжетный балет. Но ведь Ваша «Магриттомания» – балет бессюжетный...

– Дело в том, что если несколько дней назад я говорил одно, то сейчас могу сказать совсем другое. Это уже не первый раз так происходит! Я всегда говорю то, что чувствую на данный момент, но завтра всё уже может поменяться... Месяц назад я предпочитал сюжетный балет, а сегодня – бессюжетный...

– Что Вы дальше будете ставить у себя в Сан-Франциско?

– Не знаю еще... У меня есть целый месяц на раздумья... В эти дни я собираюсь поехать на дачу к моему очень хорошему другу, который всегда, когда я делал балеты, мне много помогал с музыкальной основой. И сейчас мы тоже будем с ним что-то придумывать... Вообще большинство друзей у меня живут тут, хотя я работаю там, потому мне и нравится все это совмещать. А в России мне многое нравится... Особенно я люблю драму и считаю, что вообще сейчас драматический театр в Москве или в Питере – искусство номер один.

– А что или кто конкретно Вам нравится в драматическом театре?

– Последнее из моих самых сильных впечатлений – это, наверное, «Кухня» Олега Меньшикова. Вообще все, что Меньшиков делает, мне интересно. «Игроки» он поставил потрясающе! Конечно, я не так часто что-либо здесь смотрю, но если у меня в Москве есть свободный вечер, то я скорее пойду в драму, чем в балет.

– Значит, Вам, как балетмейстеру, все-таки близок сюжет...

– Да, он мне близок, конечно, но я хочу сейчас сделать бессюжетный балет, потому что мне нужно научиться хореографическому языку – это очень важно, это наше выразительное средство. Я не хочу делать драму на балетной сцене – драму с пластикой. Я хочу делать драму с хореографией. Потому что у Алеши Ратманского есть всё – у него есть и пластика, и он потрясающе владеет хореографией! У него «фразы» идут хореографические! Сюжетный балет у меня только один был – два года назад я поставил «Медею» по Еврипиду под названием «Проклятые». Я назвал это по-английски – «Damned»: мне хотелось сделать такой сильный по состоянию спектакль...

– На будущее планируются ли еще какие-нибудь Ваши постановки в Большом?

– Не знаю, поскольку на следующий сезон в Большом все занято: Ноймайер будет переносить свой «Сон в летнюю ночь», Ратманский будет ставить «Болт» Шостаковича, еще «Вечер балетов Леонида Мясина» планируются на Новой сцене... Работы много предстоит. Но в планах у Ратманского есть намерение пригласить меня для следующей постановки, хотя конкретно мы пока с ним ни о чем не говорили. Наверное, это будет спектакль, поставленный уже специально для труппы Большого. Но проблема заключается в том, что я же все-таки еще танцую, я артист балета – у меня контракт. Смогу ли я это совместить? Правда, я тоже подумываю о том, чтобы уйти на пенсию, как Ратманский: мне же через два месяца уже исполнится сорок лет...