Светлана Захарова, два года назад приглашенная на должность «лица» балетной труппы Большого театра, в подарок к двадцать шестому дню рождения получила персональный вечер, который должен был стать ударным событием последнего месяца работы Основной сцены. Но во время огромного концерта, в котором была занята вся труппа, не покидало ощущение, что он не был нужен ни бенефициантке, ни организаторам.

Перед «Вечером балета Светланы Захаровой», как официально называлось мероприятие, лишний билет спрашивали у выхода из метро. Двухтысячный зрительный зал был полон. Ровный гул аплодисментов стоял после каждого номера. Отутюженные мальчики методично заполняли сцену цветочными подношениями. Однако ощущения, что окружающие готовы вдвоем уместиться на одном стуле в третьем ряду боковой ложи третьего яруса (в таком положении я впервые смотрела «Спартака» пятнадцать лет назад) почему-то не возникало. Как не было чувства, что занавес закроется, свет в зале погасят, а зрители будут продолжать аплодировать – как бывает после некоторых спектаклей Степаненко или Грачевой. Увы, о творческом вечере нынешней статусной звезды Большого мне точно нечего будет рассказать внукам.

С Захаровой всегда так. К мысли, что это явление в мировом балете уникальное, приучают десять лет, с тех пор, как она впервые вышла в балетный «свет». Захарова была студенткой второго курса Киевского хореографического училища и даже не натянула на «золото» школьного конкурса «Ваганова-Prix», а о ней шепотом говорили: «Вторая Гиллем». Год спустя ее, первогодку, поставили в партии Повелительницы дриад в «Дон Кихоте» и Жизели на обменных гастролях Мариинки в Москве. «Это та самая Захарова?» – с легким недоумением переспрашивали в ложах Большого, переводя бинокли с классически строгой Ниорадзе-Китри и запредельно виртуозного Зеленского-Базиля на длинноногую девчонку, с ликующей непосредственностью закидывавшую ноги за голову. Еще через сезон, когда она лихо носилась в «Серенаде», которую отсматривало жюри «Золотой маски», питерцы предупредительно объясняли: «Девочку лучше смотреть в «Аполлоне». Вот и совсем недавно, когда Захарова танцевала один из своих самых удачных спектаклей в Большом, блистая фантастическими природными данными, уникальной техникой и искренне упиваясь «Дон Кихотом», мой далекий от балетной придворной жизни знакомый потребовал ответа: «Почему Большой театр не устраивает персональные вечера ни Грачевой, ни Степаненко, ни Антоничевой? Чем отличается от них Захарова?» Мои рассказы о том, что ни у кого в Большом нет такой выворотности, устойчивости, кантиленности и просто красоты линий, как у нее, он прослушал с нескрываемым недоверием, коротко парировав: «Но смотреть на нее скучно».

Вечер, который по старинной терминологии логичнее было бы назвать бенефисом, – лучшее средство рассеять подобные сомнения. Его формат позволяет презентовать собственное представление о своем образе, когда можно обойтись без ссылок на волю партии и народа (то есть пожелания руководства и производственные возможности труппы). Захарова, в биографии которой есть и гостевые контракты с академическим парижской Оперой и Американским Балетным Театром, и выступления в баланчинском репертуаре в Нью-Йорк Сити Балле и сотрудничество с Джоном Ноймайером, построила свой вечер на контрасте классики и современной хореографии, пригласив в партнеры лучших российских классиков Андрей Уварова и Игоря Зеленского, а для современной хореографии выписав из Петербурга Андрея Меркурьева – непревзойденного исполнителя современного репертуара.

Открыли вечер «Тени» из «Баядерки» – самое известное в Москве блюдо от Захаровой. Балерина еще не успела появиться на сцене, как куцее антре тридцати двух танцовщиц, не утруждавших себя ни глубоким пор де бра, ни точностью арабесков, сбило градус накала ожиданий. (Только Екатерина Крысанова, точно и при этом обаятельно исполнившая первую вариацию, поддержала престиж московской школы.) Вышедшая Захарова, тщательно проговаривавшая как виртуозные пассажи, так и незамысловатые связки адажио, казалась рядом с ними инопланетянкой, имеющей не только другой состав мышц и костей, но и крови. Даже сорванные пируэты в вариации с шарфом не приблизили эту приму к кордебалету – напористой и эффектной манере московских теней было противопоставлено вращение в пять оборотов, стремительное и идеальное по форме, и такой идеальный круг со-д-басков, будто его смоделировал Билл Гейтс.

Во втором отделении позволив блистать в классике другим звездам Большого: Галине Степаненко, Светлане Лунькиной, Анастасии Горячевой и их партнерам Дмитрию Белоголовцеву, Руслану Скворцову и Андрею Болотину – сама Захарова появилась в современном репертуаре: «Среднем дуэте» Алексея Ратманского и легендарном дуэте из балета Уильяма Форсайта «In the Middle Somewhat Elevated». И если «Средний дуэт», слишком нервический и взбалмошный в ее исполнении, в Москве уже видели, то «In the Middle» оказался единственной новинкой вечера. С нечеловеческой легкостью вычертив все дуги и прямые форсайтовской фантазии, Захарова даже в этой испепеляющем противостоянии с партнером не утратила своей хладной и отстраненной манеры: как обычно, «In the Middle Somewhat Elevated» для нее оказался балетом о балете, а не о человеческих взаимоотношениях. Врезав в память красоту своего запаянного в черно-зеленое трико силуэта, она убила последнюю надежду на неожиданность. Гран па из «Дон Кихота», поданное на закуску, было исполнено с тем же ровным сиянием и блеском, с каким балерина проделывает утренний класс. Поэтому единственно неожиданным образом, который подарил вечер Светланы Захаровой, девушки строгой и интеллигентной, стал образ рекламный – мы запомним балерину такой: в розовом хитончике а ля ночная рубашка, драгоценностях и с развевающимися рыжими волосами, которыми в течение месяца была обклеена вся Москва.