В московской «Новой опере» – долгожданное событие: премьера «Царской невесты».

Долгожданное не только потому, что это произведение Римского-Корсакова на протяжении уже столетия – одно из украшений русской, да и мировой сцены. Театр «Новая опера», оставшийся после безвременной кончины его основателя Евгения Колобова без яркого лидера, пережил тяжелый шок, от которого невозможно оправиться в одночасье. На роль духовного лидера коллектива стала претендовать вдова дирижера, хормейстер Наталья Попович. Насколько основательно? Об этом можно было судить хотя бы по прошлогодней постановке «Искателей жемчуга», на которую пригласили режиссера Романа Виктюка. Роман Григорьевич, давно уже известный больше скандальностью работ, чем их художественной убедительностью, лишь подтвердил свое реноме последних лет – перекроил трехактную оперу в одноактную, выкинув половину партитуры Бизе. Не случайно столичные музыкальные критики в один голос назвали ту постановку провалом года.

И перед нынешней премьерой среди меломанов шел ропот: что-то сделает с «Царской…» Юрий Грымов – режиссер тоже с весьма, так сказать, нетрадиционной, относительно классического оперного стиля, ориентацией? Ведь пока он больше заявлял о себе в жанрах видеоклипа да постмодернистской киноинтерпретации старой литературы.

Начало представления подтвердило основательность опасений: вместо хрестоматийной увертюры – церковный хор «Да молчит всяка плоть человеческая» (как оказалось – одно из малоизвестных духовных произведений Римского-Корсакова). И сразу за ним – знаменитая ария Грязного «Куда ты, удаль прежняя, девалась». Как говорится, быка за рога: на дворе XXI век – чего тянуть резину на стародавний манер, давай сразу суть…

Правда, у оперы и у классического вокала свои законы, преодолеть которые затруднительно даже Ю.Грымову: певцу, вышедшему на сцену, нужно какое-то время, чтобы освоиться, да и публике надо дать возможность войти в ритм представления. Во всяком случае, прошло едва ли не пол-арии, прежде чем голос Сергея Шеремета начал «просыпаться»… Увы, полный контрастов и страсти музыкальный портрет лихого опричника, мастерски написанный Римским-Корсаковым, оказался смазанным…

Неприятные сюрпризы на этом не закончились. Под режиссерский нож пошли многие эпизоды – даже выходная ария Ивана Лыкова «Иное все», где возлюбленный главной героини рассказывает о своих впечатлениях от заграничного путешествия. Постановщики оставили от нее только финальную здравицу в честь Ивана Грозного. Как объяснил потом журналистам Грымов, такая верноподданническая демонстрация характеризует, по его мнению, атмосферу тогдашней тиранической Руси (да и не только тогдашней). Не лишено остроумия, хотя, думаю, Римский-Корсаков изрядно удивился бы такой пародийной трактовке откровенно лирического образа.

Еще сильнее удивился бы Николай Андреевич, услышав, как увертюру все-таки исполнили – но где-то в середине, обкорнав ради перехода к ней замечательную по драматизму и музыкальным красотам сцену Грязного и его бывшей возлюбленной Любаши. Масштабно задуманный композитором симфонический пролог ко всей опере превратили в танцевальную связку к следующей сцене – у Собакиных. И когда под трепетную тему, которая впоследствии свяжется с небесно-чистым образом невинной страдалицы Марфы, выплыли в лубочном переплясе круглолицые молодки, это воспринималось едва ли не кощунством. «Зато мы раздвинули время», с гордостью сказал на последующем обсуждении спектакля режиссер. Что он имел в виду и чем тут гордиться – я, признаться, так и не понял.

Буду справедлив: нельзя сказать, что гордиться создателям спектакля вовсе нечем. Все-таки значительная часть партитуры, особенно вторая ее половина, воспроизведена и достаточно тщательно. Когда, например, показалась на мостках Маргарита Некрасова (Любаша) и раздались первые звуки песни «Снаряжай скорей», зал замер – так проникновенно-красив был голос исполнительницы. Причем певица не отклонилась от камертона ни на волосок, что редко удается солисткам в этом протяженном акапелльном номере. Правда, в дальнейших, куда более простых, с моей точки зрения, эпизодах почему-то начались и фальшь, и несмыкание… Зато великолепны без всяких скидок Максим Остроухов (Бомелий), Сергей Артамонов (Малюта Скуратов). Серьезную заявку на успех как певица и как актриса сделала Марина Жукова (Марфа), обладающая «ангельским» лирическим сопрано – излюбленным голосом Глинки и Римского-Корсакова, который нынче почти вытеснен с русской сцены агрессивными на западный лад драматическими и колоратурными сопрано. Марине бы еще чуть-чуть подчистить интонацию… Но все солисты, и она в том числе, очень молоды, что дает повод надеяться на более яркие удачи в дальнейшем.

Очень хорошо звучало большинство ансамблей – этой культуре театра Евгения Колобова мог бы позавидовать и Большой. Впечатлил мощью и слаженностью хор – тут Наталья Попович и Андрей Лазарев с коллегами сработали на совесть. И, к счастью, полностью сохранено такое достижение Евгения Владимировича как замечательный оркестр «Новой оперы». В интерпретации молодого одаренного Феликса Коробова (не символично ли, что даже фамилии у дирижеров почти совпадают) партитура – там, где ее не коснулись ножницы, – расцвела великолепием полифонии и многокрасочности. И остается удивляться, как мог музыкальный руководитель постановки согласиться на кромсание авторского текста… Впрочем, ведь и сам Колобов (при всем уважении к его дарованию) был заражен этим вирусом «улучшения» классики. Редко когда он позволял себе поставить оперу «в простоте», «как она есть» – то увертюра оказывалась в конце, то действия переставлялись местами, а то и вдвигались в середину фрагменты из других сочинений, даже других авторов… Конечно, интерпретатор имеет право на многое – но детский вопрос: зачем? Если ты не доверяешь Глинке или Римскому-Корсакову – никто ж не неволит их ставить, пиши оперу сам или заказывай современному композитору…

Но Колобова уже не спросишь – теперь за него отвечают Грымов и Коробов, работавшие, как они говорят, по наметкам, которые оставил Евгений Владимирович. Кстати, сама идея приглашения известного клипмейкера принадлежит покойному дирижеру. А уж Юрий привлек сценографа Владимира Максимова, сделавшего по его заказу одну на весь спектакль многоярусную декорацию – не то недостроенный церковный купол в мостках, не то кишащий нечистыми духами дом алхимика Бомелия… Пространственное решение с большими массами хора, разведенными по разным ярусам, надо признать, довольно эффектно, а строгие костюмы, в меру стилизованные, в меру обозначающие эпоху (художник Мария Данилова), помогают воспринять зрительный «ритм» многофигурных композиций.

Вообще впечатление такое, что чем дальше, тем больше влюблялись постановщики в оперу, и уже рука у них не поднималась делать купюры: чем ближе к концу, тем все более непрерывным потоком лилось действие. Да и сам Грымов признался, что, никогда раньше не ставя оперу, теперь увлекся этим жанром, а музыка «Царской невесты» звучит у него в голове даже ночью. «Как когда-то звучали песни Алсу, когда я ставил ее клипы, – пояснил он. – Только Римский-Корсаков гораздо лучше».

Куда приведет столь внезапно вспыхнувшая любовь режиссера и куда двинется с этой точки театр «Новая опера»?