|
 |
|
Известия, 28 апреля 2004 года
Екатерина Бирюкова
Из "Снегурочки" сделали яичницу
Через день после премьеры "Огненного
ангела" в Большом театре известный
сценограф Георгий Цыпин выпустил еще
одну работу - "Снегурочку" в
Мариинке. После всего в ней увиденного
сценографа можно поздравить с
грандиозной победой - над режиссером,
солистами, музыкой и даже самим
Валерием Гергиевым.
В прежние времена существовал такой
вид довольно элитарного развлечения -
"театр декораций". Музыка играла, а
на сцене показывались красивые
картинки. Собственно, в Мариинском
театре уже сложилась целая традиция
подобных зрелищ, причем имевших вполне
серьезное признание. Можно вспомнить
шемякинский "Щелкунчик",
получивший "Маску", или "Кольцо
Нибелунга" того же Цыпина,
прогремевшее этой зимой в Баден-Бадене.
Но никогда еще зрелищность не была
столь агрессивной, самодовольной и
неотрефлексированной, как в только что
поставленной "Снегурочке"
Римского-Корсакова.
Как известно, опера - дорогостоящее
искусство. Кто не верит, приходите на
"Снегурочку". Тут ни одна копейка
не спрятана, все на виду. Перемен
декораций, костюмов и световых
спецэффектов, включающих
электрифицированное снегурочкино
платье, зажигающееся в финальной сцене
таяния, - как блюд на пиру у какого-нибудь
сказочного владыки. Фантазия
сценографа, дополненная работами
художницы по костюмам Татьяны
Ногиновой и мастера по свету Глеба
Фильштинского, так и рассыпает щедрые
дары, от которых чуть не ломится сцена.
Они как мыльные пузыри - легко родятся,
легко лопаются.
Хаотичное появление всех этих
целлулоидных прялок, кружевных
занавесов, лубочных кошек,
полупрозрачных избушек на курьих
ножках и людей с яйцами вместо голов
можно было бы и не объяснять. В конце
концов, фольклор и фольклор, язычество
и язычество.
Но проблема в том, что помимо
фантасмагорического "некоторого
царства, некоторого государства" в
постановке присутствует еще и вполне
узнаваемый питерский контекст -
суперзанавес с рядами сумрачных
обветшалых окон и бомжеватый Леший с
трубкой в зубах и мусорным баком в
руках, приставленный к Снегурочке кем-то
вроде частного детектива. Через
проделанную в суперзанавесе дырку
герои с легкостью шныряют из одного
мира в другой - из сказки в питерскую
реальность. И поскольку логики в их
шнырянии немного, все это
оборачивается ложной
многозначительностью для спектакля и
неудовлетворенностью - для зрителей.
Единственное, что радует, - Георгий
Цыпин, судя по всему, не на шутку
увлекся питерской тематикой (по
крайней мере в его московском "Огненном
ангеле" есть ровно такой же
суперзанавес). Возможно, даже у него
начинается новый период, и он скоро
перестанет загромождать сцену своими
эффектными, но очень неудобными
леденцовыми инсталляциями, сильно
мешающими режиссерам проявлять свою
волю.
Впрочем, после просмотра "Снегурочки"
начинаешь понимать, что у Франчески
Замбелло, пару дней назад выпустившей
вместе с Цыпиным "Огненного ангела",
режиссерская воля все-таки была
немалая. Режиссером же "Снегурочки"
числится Александр Галибин, бывший
популярный киноактер, ныне главный
режиссер новосибирского театра "Глобус"
и питерской Александринки. В свое время
он запомнился местным опероманам в
качестве постановщика очень удачной и
очень питерской "Пиковой дамы". И
чтобы не разрушать этот
ностальгический ореол, его участие в
"Снегурочке" лучше сразу же
позабыть - так же, как и участие
болгарского режиссера по пластике
Александра Илиева: в робких
мизансценах и хороводах из репертуара
детского утренника сложно разглядеть
какую бы то ни было профессиональную
работу.
Но все же в спектакле есть еще один
пласт, который вполне достоин
упоминания, - музыкальный. Он, конечно,
оказался здесь не на первом месте, но и
не на последнем. Сложнейшая партитура
не доведена до сверкающего идеала, но
все же оркестр Валерия Гергиева -
единственное теплое место в этом
спектакле про смену времен года. Очень
симпатичны три девичьи работы: нежная,
звонкая, но, правда, глотающая все
согласные Ольга Трифонова в партии
Снегурочки, темпераментная Екатерина
Соловьева в партии Купавы и
сексапильная Екатерина Семенчук в роли
Леля. Гораздо менее убедителен
Владимир Мороз в роли сердцееда
Мизгиря. Зато почти идеален мудрый
старец Берендей в исполнении Евгения
Акимова. Он, правда, разок дал петуха. Но
к тому, в конце концов, располагал
роскошный петушиный костюм, которым
его по какой-то неведомой прихоти
наградили постановщики.
Время новостей, 29 апреля 2004 года
Дмитрий Циликин
Отнятое жизнью подлежит возврату
Мариинский театр показал
премьеру «Снегурочки» Римского-Корсакова
Дайте выкрикнуть слова, что давно
лежат в копилке. Скажите мне, люди
добрые, на каких скрижалях Моисеевых
написано, что каждый второй оперный
спектакль должен оформлять Георгий
Цыпин? Что за фанаберия такая: фрукт -
яблоко, поэт - Пушкин, сценограф - Цыпин?
Цыпин печет свои произведения
буквально как блины. Доходит до абсурда:
один московский коллега, увидев в «Снегурочке»
суперзанавес, изображающий стену
обшарпанного петербургского доходного
дома, вскричал: «Такой же супер
позавчера был в «Огненном ангеле» в
Большом - он что, перепутал город?» «Нет,
- отвечают знающие люди, - это у него
такой период». Появились даже
специалисты по периодам Цыпина: то у
него всюду - хоть в «Игроке», хоть в «Турандот»
- горели неоновые лампы-трубки. То он
все стал делать из прозрачного как бы
оплывшего пластика, а пластик
подсвечивать кислотным дискотечным
светом - и эта красотища громоздится в
той же «Турандот» в Большом, в
вагнеровской тетралогии в Мариинке,
теперь вот в «Снегурочке». Цыпину
абсолютно безразлично, Прокофьев,
Римский-Корсаков, Пуччини, Мусоргский -
говорят же вам: у него периоды
собственного творчества.
Режиссер «Снегурочки» - Александр
Галибин, но и это, в общем, не имеет
особенного значения - на фоне красно-сине-зелено-фиолетово-розово-оранжевой
щедрости Цыпина, на фоне его людей-домиков
и людей-яиц, каких-то оживших чудищ
юрского периода, циклопических сиринов-алконостов
и лубочных котов на заднике, наконец, на
фоне финального диска солнца, который
встает во все зеркало сцены, а вокруг
вьются протуберанцы - алые лохмотья на
длинных шестах, которыми машет миманс.
Кроме просто режиссера в программке
значится «режиссер по пластике»
Александр Илиев. Он специально выписан
из Болгарии, и говорят, что там это
большое имя. И что он крупный
специалист по этнографии,
древнеславянским обычаям и обрядам etc.
Ну так что ж - танцы могут быть сколь
угодно аутентичны и базироваться на
пяти диссертациях, но если они
поставлены бездарно - они
художественно неубедительны, как бы ни
были научно обоснованы. В «Снегурочке»
такого пластического мусора и
мизансценического вздора хоть
отбавляй. Допустим, Снегурочка
приходит на озеро просить мать Весну
дать ей способность любить. В этой
сцене звучит волшебной красоты женский
хор - голоса таинственной цветущей
ночной природы, раздающиеся, ясное дело,
неизвестно откуда. Кому не ясно -
композитор прямо предписал хористок
скрыть. Так ведь нет же - они болтаются
по авансцене, все в белых кисейных
балахонах, и разводят руками туда-сюда.
Или - знаменитая последняя ария
Снегурочки («Люблю и таю...»),
томительная, смертельно-прекрасная,
прекраснее которой вообще нет ничего
на свете, - понятно же любому сколько-нибудь
музыкальному человеку, что в этот
момент все в театре должно умереть (ну
разве что свет может медленно,
осторожно меняться). А тут Снегурочка -
посреди берендеев в пестрых тряпках,
они, стоя на коленях, машут ленточками...
Несколько есть осмысленных,
выразительных кусочков, точных и
тонких психологических движений:
спасибо режиссеру. Но их с трудом
выуживаешь из сценографического и
пластического месива.
Тем не менее. Мариинский театр шел к «Снегурочке»
упорно, твердо хотел иметь ее в
репертуаре, не раз давал в концертном
исполнении - и дома, и за границей. Это
правильный и благородный акт. Оперу
писал не тот академический сухарь, что
сидит в виде памятника напротив театра
подле Консерватории, - нет, ее сочинял
вдохновенный 36-летний человек, страшно
быстро, за одно лето, в деревне, и все
перипетии сюжета про девушку, которая
растаяла от любовного огня, были ему -
там и тогда - глубоко экзистенциально
понятны. Музыка, вообще говоря, умеет
изобразить и секс, причем во всех его
натуралистических подробностях (в чем
весьма преуспели хотя бы Рихард Штраус
и Шостакович). Но Римский-Корсаков
уникален тем, что, понимая и принимая
телесную сторону любви, он не
противопоставляет ее сфере духа, а,
наоборот, одухотворяет устремления
плоти. И в пьесе Островского, и в опере
речь идет о любви в ее вполне, так
сказать, материально реализуемом виде,
но - притом именно о возвышенной любви,
а не о чувстве, обусловленном
исключительно происходящими в
организме гормональными процессами.
Гейне заметил, что музыка возвращает
нам то, что жизнь отнимает. В жизни
принципы консюмеризма вполне
распространились и на область
телесности - а в театре упрямо
исполняют музыку, утверждающую любовь
как духовно-чувственную гармонию.
Очень важно, что в наш век - торгаш, в сей
век железный молодые артисты поют (многие
хорошо), а столько народу слушает - про
это.
|
|
Римского-Корсакова в
Мариинке сейчас любят больше других.
Сцена из оперы «Снегурочка».
Фото ИТАР-ТАСС
|
|
НГ, 30 апреля 2004 года
Екатерина Ефремова
Жизнь воображения
Гергиев дирижировал на
премьере оперы Римского-Корсакова «Снегурочка»
Мариинский театр представил премьеру,
пожалуй, самой популярной оперы
Римского-Корсакова, которую принято
называть еще и «самой поэтичной», – «Снегурочка».
Этот композитор нынче вообще в центре
внимания театра: в репертуаре уже есть
«Сказание о невидимом граде Китеже и
деве Февронии» и «Золотой петушок», а в
программе грядущих «Звезд белых ночей»
заявлены (правда, в концертном
исполнении) менее популярные оперы – «Млада»
и «Майская ночь». Причем в
первоначальной, авторской редакции.
Нынешнюю постановку «Снегурочки» –
уже четвертую по счету на Мариинской
сцене – можно назвать гергиевской.
Хотя Валерий Абиссалович выступает
музыкальным руководителем и дирижером
спектакля, а право называться
постановщиками разделяют режиссер
Александр Галибин и художник Георгий
Цыпин, Гергиев – еще и идеолог.
Задумывалась эта работа лет десять
назад. Спектакль «делался» в расчете на
Ольгу Трифонову: она неоднократно пела
партию Снегурочки в концертном
исполнении. Несомненно, Гергиева
помимо, собственно говоря, музыки
самого композитора привлекал сюжет, в
котором древнеславянские фольклорные
мотивы солнцепоклонничества
переплелись со вполне «идеологическими»
и столь близкими маэстро поисками
изначальной гармонии мироздания.
Режиссер и художник прежде всего
превозносят музыку Римского-Корсакова
(что, естественно, если дирижирует и
руководит Гергиев), говорят: один – о
сакральности, другой – о космичности и
сочетании ее с древностью и примитивом.
На сцене это выражено через обилие
символов: они «шифруются» в костюмах (есть
персонажи, вместо головы у которых яйцо,
и персонажи, вместо головы у которых
домики-аквариумы), выражены в
сценографии (среди сакральных символов-муляжей
из пластика можно обнаружить Пернатого
Змея – Кецалькоатля, почему-то о двух
головах).
В «Снегурочке» есть даже свой
режиссер по пластике – Александр Илиев.
Если бы не это, то Галибина можно было
бы заподозрить в самоцитировании:
некоторые пластические сцены этого
спектакля удивительно похожи на
массовые сцены из «Сказания о царе
Петре и убиенном сыне его Алексее»
Горенштейна на сцене Александринки. А
из последнего его спектакля на той же
сцене – «Ангажементе» Князева-Чехова
явственно процитирована основная
смыслонесущая идея: жизнь реальная и
жизнь творческая (будь она реализована
в виде чеховской «Чайки» или «Снегурочки»
Римского-Корсакова) перетекают друг в
друга как песок в песочных часах. Видно,
мысль эта как-то особенно близка
режиссеру: жизнь в шестом измерении –
измерении воображения – порой
становится реальнее жизни обыденной.
Или по крайней мере красивее,
концептуальнее и интереснее.
В Мариинке сцена поделена «концептуальным»
цыпинским занавесом на две части –
авансцену и собственно пространство,
на котором разворачивается действие
сказки. Занавес – это обшарпанная
стена петербургского дома: в одной из
сцен Леший из сказки оказывается
дворником, везущим мусорный контейнер,
а «сказочные» слепые в черных плащах и
каких-то маскарадных масках
выбрасывает белые листы бумаги на эту
петербургскую улицу, которую дворнику-лешему
приходится убирать.
За занавесом же происходит жизнь
удивительная – сказочная,
многокрасочная и яркая. Прямо по сюжету
оперному: про любовь Весны и Мороза,
породившую Снегурочку, которая, познав
любовь земную, растаяла под лучами не
по-сказочному ревнивого Ярилы-Солнца. А
царь Берендей сказал, мол, ничего
страшного, зато Ярило-Солнце
смилостивится и на земле воцарятся мир
и благоденствие. Такая вот сказка про
снежную девушку и солнцепоклонников.
Час пик, 5 мая 2004 года
Роман Рудица
Музыка - дышит, а рядом суетятся
Театр - место, где мы вкушаем от плодов
искусства синтетического. В данном
отношении оперный, в частности
Мариинский, театр - не исключение.
Впрочем, Римский-Корсаков говорил: "Опера
прежде всего суть произведение
музыкальное", - и был прав, разумеется.
Но доля синтетизма в оперном спектакле
присутствует по определению, и, хоть
театрально-декорационная примесь в нем
и занимает подчиненное положение, она
не может не оказать воздействия на
суммарный результат... или хотя бы на
публику.
Применительно к премьере "Снегурочки",
которая возымела место на мариинской
сцене, вышеприведенные рассуждения
особенно значимы. Скажем так: мы можем
быть благодарны авторам спектакля за
то, что они придали новую свежесть
мыслям, где-то на рубеже ХVI и XVII веков
прочно утвердившимся на почетной
скамье банальностей. Точнее, внесли
свой вклад в освежение их
дискуссионностью, - многие современные
оперные постановки являют собою
баталии за реанимацию банального.
Режиссеры, сценографы - какие это,
оказывается, благородные люди: вместо
того чтобы тратить свою драгоценную
креативную энергию на творчество, они,
подобно героям сериала "Скорая
помощь", усердствуют над хладеющим
телом вопроса об оперном синтетизме,
стараясь заставить его дышать,
раскрыть помутнелые глаза...
Благородство создателей новой
мариинской "Снегурочки" -
сценографа Цыпина и постановщика
Галибина - на грани жертвенности. Вы,
допустим, знакомы с содержанием, а
возможно, и с музыкой корсаковской
оперы. Вы приходите в театр, занимаете
свое место и спокойно ждете, пока
поднимется занавес... предстанет лес,
выйдет Леший, ну и, понятно, конец зиме.
Однако борьба есть борьба, в дни
сражений все иначе, нежели в мирное
время. Посему знаменитый "Снегурочкин"
пролог визуализован с истинно военной
затяжкой поясов. Никаких лесов: во всю
сцену простерт нормальный питерский
фасад с истерзанной подворотней (зритель,
спокойно! это не глюк - ты действительно
в Мариинском театре, а не по месту
прописки на ул. Розеншильда). Никаких
леших: на сцене бомж, воодушевленный
потеплением купно с пополнением
мусорного бака... В общем, с ходу ясно:
Цыпин и Галибин живота не пощадят, но
проблему "должно ли происходящее на
сцене иметь отношение к тексту оперы"
у костлявой отвоюют.
Забегая вперед, скажу: подвиг Цыпина и
Галибина был не из легких. Они и
отступали, и духом падали... но в целом
чести постановочного оружия не
посрамили. Так, царство Берендея было
представлено пластиковым этно - с
котами, трехгрудыми птицами и пр., а сам
Берендей дефилировал в чем-то царском, -
это, считай, наши герои в окружении
побывали. Весна вылезала, в общем, из
озера, а не из лужи на площади
Конституции, к тому же не сподобилась
предстать в облачении а la miserable, - это
сокрушители синтетизма как бы в засаду
попали. А уж когда под занавес в
качестве Ярилы-солнца взошел круглый
предмет, а не квадратный, тут уж,
простите, пришлось констатировать даже
некоторое поражение. Но и побед было
немало.
Победы медального уровня опускаю,
ради вящего рассмотрения побед
орденского разбора. Вышеотмеченный
фасад на ул. Розеншильда - как это тонко!
Музыка Римского-Корсакова до предела
эстетизирована и предельно эстетична.
Это отнюдь не означает, что всякий
застрахован от участи время от времени
внимать ей, взирая на котлетную
напротив, - речь, разумеется, идет об
аудиозаписи. Но слушать ее в живом
исполнении, к тому же одном из лучших, в
славном и престижном театре, имея пред
очами, по сути, ту же котлетную, - дело
особое! Только искусство в своем
могуществе способно привести
разумного человека в подобное
положение. Или еще: при словах хора "и
девушки Снегурочки уж нет" героиня
оперы, вместо того чтобы тихо истаять,
срывается со сцены и убегает в зал, а
затем - в вестибюль. Получается: не
Берендеи поют об исчезновении дочери
Весны и Мороза, а хористы Мариинского
театра отмечают факт бегства певицы
Трифоновой.
Итак: лучшие в мире музыка, дирижер,
оркестр, театр - и все это оформляет не
то капустник, не то сакраментальный
бытовой эпизод типа: где там Толик,
вроде бы только что был с нами. Но
истинно выдающейся победностью
отличился Цыпин. Всем давно понятно:
этот человек наделен свыше
замечательным пластическим (вроде
скульпторского) дарованием. И вот он
сумел превратить спектакль в выставку
пластиковых изделий своего
пластического таланта, и с какой помпой!
Музыкальный фон - Римский-Корсаков в
исполнении Гергиева, помещение -
Мариинский театр... Дирижер изысканно и
вдохновенно проводит диалог Царя и
Бермяты - демонстрируются фигуры,
скомпонованные из статистов и
прозрачных яиц вроде телефонных будок.
Оркестр достигает изумительной
красоты и выделки звука в сцене
любовного дара - это фон для показа
нескольких пластических чудес, из коих
выделяется группа лиц с непередаваемо
дивными звериными головами... О, святое
искусство!
О жертвах. Жертва, принесенная
Римским-Корсаковым людям и искусству,
мне чрезвычайно дорога. А две (точнее,
три, если учесть, что Цыпин и Галибин
жертвовали на пару) жертвы зараз - это
многовато. Поэтому я воспользовался
тем обстоятельством, что "опера есть
прежде всего произведение музыкальное",
и, закрыв глаза, слушал. Слушал - и
изумлялся тому, какого звукового
совершенства Гергиев добился от своего
оркестра. Как точно дирижер попал в
метрическую тональность "Снегурочки".
Очень сложно почувствовать
специфическое времятечение этой оперы:
она вся - как сплошная пауза, звуковое
инобытие, из которого выплывают
мистично-прозрачные, совершенные - но
до конца не явленные образы. Они живут
там, в идеальной чистоте тишины, и лишь
выходят к нам той или иной гранью, чтобы
поведать - невесть зачем - свою жестокую
историю. Вообще, "Снегурочка"
Гергиева - такое же этапное событие в
корсаковском исполнительстве, как и
"Кольцо нибелунгов" в
вагнеровском. Этапное - потому что, как
всегда у маэстро, выражает некий нерв
бытования композитора в современности.
Об этом событии хотелось бы говорить
подробно и разносторонне, но не в связи
с выставкой пластиковых фигур.
А пока же я подумал: какое все-таки
любопытное явление - Мариинский театр.
По сути - это один человек плюс
продолжение его творческой воли в
оркестре и нескольких солистах. Как бы
модель нынешней мировой музыки: музыка
живет, дышит, движется светлыми путями,
а рядом суетятся разнообразные люди:
стяжая известность, кокетничая или с
капельницей в руках благодетельствуя
полуразложившиеся трупы.
Вечерний Петербург, 29 апреля 2004 года
Алексей Конкин
Снегурочки веселая кончина
Удивительное все-таки было время сто
двадцать лет назад - несколько
композиторов создали практически весь
русский оперный репертуар, который тут
же оказался на сценах Мариинского и
Большого, стал национальной гордостью
и сегодня признан во всем мире. Валерий
Гергиев, Александр Галибин и Георгий
Цыпин попытались вернуть на сцену
Мариинского театра один из шедевров
русской оперы. 26 и 27 апреля состоялась
премьера "Снегурочки" Римского-Корсакова.
Вместо пролога
Весной 1880 года, взяв за основу сюжет
одноименной пьесы Островского, Римский-Корсаков
начал создавать свою "Снегурочку".
Уже 29 января 1882-го в Мариинском прошла
премьера. Автору было почти тридцать
семь, его еще называли "молодым
композитором". Пресса отмечала: "Интерес
публики был крайне возбужден, несмотря
на чрезвычайно возвышенные цены на
билеты, она переполнила зал". За
пультом стоял Направник, которому
критика в том спектакле отдала пальму
первенства. Обращая внимание на
удачное музыкальное изображение "древней
доисторической Руси", отмечали
бедность мелодического рисунка,
называя музыку "собранием миниатюр...
из которых могла бы развиться,
разрастись мелодия".
Возобновление спектакля произошло в
ноябре 1905-го. Постановка и декорации
остались прежними. Критики отметили:
"автора стали вызывать сейчас же
после пролога и до конца спектакля".
Меньше всего повезло постановке
Мейерхольда в декорациях Коровина (декабрь
1917-го) - от спектакля остались лишь
программка и несколько фотографий. Из-за
отсутствия угля и электричества
премьеру тогда пришлось переносить, и
хоть она не стала событием (сказалось
ожидание юбилейного представления "Руслана
и Людмилы"), все билеты на
рождественские спектакли были проданы.
Трудно поверить, но с тех пор "Снегурочка"
на сцене Мариинки не ставилась.
С миру по нитке...
Новая постановка, кажется, впитала в
себя все виденное в прославленном
театре за последние два года. Костюмы
Татьяны Ногиновой еще более варварские
по разноцветию и покрою, чем в "Золотом
петушке". Декорации Георгия Цыпина -
все та же пластмассовая вещь в себе, как
в "Годунове" и четырех спектаклях
"Кольца". Очень узнаваем яркий
цветовой почерк Глеба Фильштинского.
Весна спускается с колосников подобно
Настасье из "Чародейки", а
непонятные существа в белых
венецианских масках и черных плащах
передвигаются, семеня и переваливаясь,
точь-в-точь как приживалки графини из
Александра Галибина же "Пиковой дамы".
Леший-дворник выезжает с мусорным
бачком на питерскую улицу, Мороз в
тройке, при белом шарфе и с тростью (очень
похоже на "Китеж").
Ноу-хау таковы: Весна в опереточных
блестках, окруженная женским птичьим
дефиле не самого столичного дома
моделей, Царь Берендей - птица. Бермята -
птица. Бирючи - петухи. Берендеи -
безликие, яркие, пестрые существа в
масках. В дополнение к этому - персонажи
с пластиковыми избушками вместо головы,
персонажи в яйцевидных скафандрах и
персонажи - звери странной наружности.
Солнце - яйцо. Снегурочка не птица, а "по
образу и подобию" - богообразная.
Боги как люди, а люди как куры. Но
Мизгирь и Лель - как боги, хотя вроде
должны быть как куры... Стоп!
Но в опере еще и поют
В первый день премьеры Оксана
Трифонова (Снегурочка), похоже, немного
переволновалась, партия-то о-го-го
какая сложная. Евгений Акимов (Царь
Берендей), уже насколько дней
заменяющий Даниила Штоду, попавшего в
больницу с аппендицитом, выглядел
усталым, но справился с партией
Берендея. Хорошим Бермятой был Михаил
Колелишвили. Большего хотелось от
Ольги Савовой (Весна), Екатерины
Семенчук (Лель) и Екатерины Соловьевой (Купава).
Владимир Мороз (Мизгирь) пытался
бороться с оркестром - то побыстрее, то
помедленнее.
Второй день явил совсем другое
качество исполнения. Все стали
увереннее, собралась Трифинова, Мороз и
новая Купава - Елена Ласовская были
просто великолепны! Понравился Лель
Натальи Евстафьевой.
В чужом репертуаре
Неумение оперных режиссеров работать
в актуальной концептуальной манере
толкает театры в объятия именитых
драматических гуру, которые, взявшись
за оперу, часто оказываются
неспособными совладать или хотя бы
договориться с музыкой. Какое мне дело
до драматических успехов Додина,
Някрошюса, Мирзоева или Стуруа, если в
опере эти режиссеры позволяют себе
заурядные постановки, недостойные
славы своих создателей?
Увы, "Снегурочка" Александра
Галибина не исключение, она поставлена
так, словно никогда не существовало ни
Станиславского с его "системой",
ни Покровского с его "Онегиными",
ни Дзеффирелли с его "Травиатами"
и "Тосками", Грема Вика не было, и
Жан-Пьер Поннель еще не родился...
Углубленной работе над характерами
персонажей, над их взаимоотношениями
режиссер Галибин явно предпочел
броские внешние эффекты - вся
постановка строится на яркости, бьющей
по глазам, и псевдосимволизме, бьющем
по голове. Меньше всего повезло Валерию
Гергиеву - его оркестр тонет в
визуальном потоке, низвергающемся со
сцены, и музыка вообще кажется не столь
существенной. Вряд ли кто-нибудь уловил
тонкости музыкального исполнения, если
только из вежливости.
Декорация питерской улицы то
опускается, то поднимается, открывая
очередное пластиковое творение
сценографа. Все время ждешь, что вот-вот
наступит объяснение и птицам (статья
"Мир птиц Римского-Корсакова" в
буклете к спектаклю не смогла убедить в
обоснованности орнитологической
трактовки), и современному городу, что
все наконец-то свяжется воедино,
достигнет какой-то цели, которая
заставит тебя завтра снова прийти в
театр, посмотреть еще раз, восхититься,
как здорово режиссер все придумал, - но...
Снегурочка тает, перейдя через помост,
перекинутый поверх оркестровой ямы, и
скрывается, пробежав в светящемся
платье через зрительный зал... Который,
о ужас, реагирует аплодисментами. В
финале постановщикам удалось
переплюнуть самого Римского-Корсакова:
после того как добрый царь - "премудрый
Берендей" приносит в жертву
Снегурочку, а Мизгирь погибает, на
сцене начинается такое заводное
веселье, что драматическая история
любви забывается напрочь. Восторженная
публика устраивает долгую овацию на
поклонах...
Ни режиссеру, ни сценографу, ни
зрителю не хочется задумываться о том,
почему, к примеру, Лель пророчески поет:
"Сиротинка-девушка без привету
высохнет". И какой обряд проходит
Снегурочка, получая от матери любовь? А
может, она уже умеет любить и ей нужно
нечто другое? И почему в музыке
Римского-Корсакова такой грустный
финал, еще сто двадцать лет назад не
удовлетворивший зрителей своей мнимой
торжественностью? По кому надо
печалиться? По растаявшей Снегурочке
или по непутевым берендеям, которым
боги дали шанс стать лучше, а они его
прогуляли и не заметили как?
Мы тоже не заметили, как из самой
читающей страны превратились в
гыкающую и хохочущую публику "Аншлага",
загнав мудрое, доброе, вечное на редкие
островки здравого смысла канала "Культура".
P. S. 5 февраля 1882 года в Мариинском
театре прошло третье представление "Снегурочки",
объявленное бенефисом режиссера
Кондратьева. Назвав его "младенцем
по режиссерской части", критик
Соловьев закончил рецензию в "Санкт-Петербургских
ведомостях" следующим пассажем: "В
виде награды следовало бы дать г.
Кондратьеву не один бенефис, а
несколько, с обязательством ехать
почетному режиссеру за границу,
поучиться, как следует ставить оперы".
|
Фото Валентина Барановского
Стараниями художника Георгия Цыпина
"Снегурочку" в отличие от многих
мариинских опер было интереснее
смотреть, чем слушать |
|
Коммерсант, 11 мая 2004 года
Берендей-party
В Мариинском театре поставили
"Снегурочку"
Режиссер Александр Галибин и
художник Георгий Цыпин поставили в
Мариинском театре спектакль по опере
Николая Римского-Корсакова "Снегурочка".
ВЛАДИМИРУ РАННЕВУ понравилось царство
берендеев, хотя и не все их песни
показались сладостными, но вот
прописать этот народ в Петербурге он
решительно отказался.
Поначалу выглядело приторно. На сцене
будто нашинковали из билибинско-васнецовских
иллюстраций одну пеструю скатерть-самобранку,
да еще и обдали кислоцветной аэрозолью,
чтобы придать современный вид. Потом
вдруг каким-то чудесным, уместно
сказочным образом вся эта "тринь-трень
мишура" Георгия Цыпина, художника-постановщика
спектакля, его коллег по костюмам
Татьяны Ногиновой и по свету Глеба
Фильштинского, словно гигантская puzzle-головоломка,
прояснилась наивно-скоморошеским,
балаганно-масленичным видеокуражом.
Другими словами, вполне вписалась в
штатный культурный контекст –
лубочный. Где красно – еще краснее, где
желто – желтее некуда. Похоже на
ошалелую масленичную берендей-party. В
финале последние крохи скепсиса
растаяли вместе со Снегурочкой, их
растопило гигантское медное солнце,
сияющее не только над сценой, но,
казалось, и над всем зрительным залом
нестерпимо великолепно.
"Снегурочка" явила щедрое
пиршество для глаз. Но будто в
противовес усладе глаз уши оставили на
голодном пайке редких удачных работ
солистов-певцов. Это прежде всего
богатый оттенками, ясный и подкупающий
своей теплотой тенор царя Берендея (Евгений
Акимов) и очень органичная Купава (Елена
Ласовская). Их дуэт ("Сказывай,
сказывай...") вышел истинным шедевром
оперного артистизма. Клянусь, видел
слезы на глазах у соседки по ложе. Меня
и самого тронули Купавины речи. Зато не
слишком задался Мизгирь (Владимир
Мороз), представший вдруг мексиканско-сериальным
мачо, владеющим всеми оттенками
художественного крика. Такой заурядный,
шаблонный "плохой парень".
Снегурочка же (Ольга Трифонова),
разлучница Купавы и Мизгиря, приняла от
них обоих всего понемногу: она была
женственно-прекрасна и даже артистично-соблазнительна,
но не более чем старательное "пропевание"
своей партии никак не спишешь на "ледяное
происхождение".
Еще надо сказать, что режиссер
Александр Галибин придумал, что вся эта
история происходит не просто в
сказочных лесных-луговых берендейских
урочищах, а как бы в мире волшебных
чувств, куда можно неожиданно попасть
хоть прямиком из петербургского двора-колодца.
Время от времени на авансцену опускали
декорацию обшарпанной подворотни. И
вот когда в это мрачное петербургское
чрево заходил кто-то из оперных
персонажей, декорация поднималась и
вместо унылого серого двора взору и
открывалось все сладостное буйство
форм и красок. Но, может, это была
реализована мысль (идеологически
слабая и давно утомленная тиражом) о
такой петербургской панмистификации,
что, мол, двор-колодец – это некое
универсальное подсознание мира, куда
произвольно помещаются и где
совмещаются какие угодно культурные
слои и прослойки. Но вряд ли "Снегурочка"
Николая Римского-Корсакова, да и вся
его музыка, есть комментарий к
Петербургу. Поэтому лучше было бы
Петербургу, если ему этого так хочется,
оставить подворотню, а Берендееву
царству – ясно солнышко.
|
|
О.Трифонова - Снегурочка, Е.Акимов -
Берендей в сцене из спектакля
|
|
Культура, 13 мая 2004 года
Елена Третьякова
Люди, птицы, бомжи...
"Снегурочка" в Мариинском
театре
"Снегурочка" в
Мариинском театре поставлена
Александром Галибиным и Георгием
Цыпиным по последней моде - на сцене
суперзанавес с изображением
очередного обшарпанного
петербургского дома. Из прорези
нарисованных ворот выходит бомж с
мусорным бачком на колесах. Бомж - он же
Леший. Вокруг клубятся люди-птицы в
черных одеяниях и белых масках-клювах.
Черные вороны, призраки Петербурга, с
газетами в руках... Юбилей родного
города не дает покоя постановщикам,
творящим очередной петербургский
культурный миф.
За апрель это уже четвертый
спектакль, эксплуатирующий тему города,
в котором происходят события вполне
невероятные. Причем не важно какого
города. Мрачный ли это город "Аиды"
Д.Чернякова в Новосибирском театре
оперы и балета, двор ли колодец "Носа"
Гоголя - Шостаковича в Мариинском, дом-суперзанавес
в "Огненном ангеле" в Большом
театре и опять дом в "Снегурочке".
Тема мертвого города - города-тюрьмы,
города-разрушителя, города - хранителя
призраков и страшных видений
актуализирована на самом разном
исходном материале. И вряд ли такие
несхожие по типу мышления, по
мироощущению режиссеры, как Д.Черняков,
Ю.Александров, Ф.Замбелло и А.Галибин,
вступили в намеренный сговор запустить
идею в тираж. Они явно транслировали то,
что носится в воздухе. Впрочем, это
может стать темой отдельной статьи, ибо
идея развивается в каждом случае по-разному.
Применительно же к "Снегурочке"
дом становится границей между
реальностью и фантазией или сказкой,
или притчей о том, почему город мертв,
почему он погибает. От отсутствия
солнца и любви. Серый круглый диск-подиум,
на котором проходят события Пролога и
первых двух актов, в финале
превращается в светящийся бронзовый
солнечный лик, и цветовая гамма
спектакля модулирует от холодных,
голубовато-зеленых тонов к желтым и
красным. Мир за стеной
разваливающегося дома оказывается
меняющимся, пестрым и совершенно
непредсказуемым по стилевому,
ассоциативному образному наполнению.
То кажется, что вы попали на спектакль
Московского театра оперетты, а Весна и
Дед Мороз - это Ганна Главари в блестках
и легкомысленный граф Данила в
смокинге и с тросточкой в руках. То
предстает перед вами подиум, на котором
птицы-модницы проводят дефиле от кутюр.
То чудится какой-нибудь кремлевский
концерт - может, Иосифа Кобзона, а может,
Надежды Бабкиной (по признакам
псевдорусской безвкусицы). Все это "наложено"
на лубочные картинки, спроецированные
на задник с видом причудливых дев-русалок,
котов, собак, петухов и прочей живности.
Иногда вас заносит в мир фэнтези, где
ходят люди с домами на головах или с
огромными прозрачными яйцами вместо
голов.
Наверное, все это наполнено
глубоким смыслом, особенно для
знатоков фольклора, русских обрядов и
ритуалов (для постановки пластики был
специально приглашен знаток всего
вышеперечисленного Александр Илиев). И
если вооружиться соответствующей
литературой и проконсультироваться у
специалистов, каждый зритель чем-нибудь
да обогатится. А так он - обыкновенный
зритель - поставлен в ситуацию того
самого Лешего, который бомж, в голове
коего густая каша из обрывков всего,
что дает современная массовая культура
- от русалок на стенках до эстрадной
попсы с "Балаган-limited" во главе.
Нельзя исключить также
шальную мысль, что вся эта провокация и
есть концепция. Что, мол, копаясь в
мусорном бачке в грязной подворотне,
грезит Леший о цветных сказках про
справедливость мира, про то, что "солнце
взойдет". Неслучайно ведь серые
стены дома становятся иногда
прозрачными, будто все эти в
карнавальных нарядах люди реально
обитают в трущобах и ждут, что жизнь
изменится. И неслучайно Снегурочка,
пришедшая по лунной дороге из глубины
сцены, по лунной же дороге, но уже
развернутой прямо в зал, через
оркестровую яму и уйдет, мелькнув белым
платьем в темноте зрительного зала. Не
растает, а будто растворится в нашем
сознании, или останется в сознании как
мечта... И неслучайно это одна из самых
сильных сцен спектакля, обращенная
напрямую к каждому из нас.
Оркестр Валерия Гергиева
играет партитуру Римского-Корсакова
вполне замечательно, но так, будто
сцена для него не существует и никак он
с ней не соотносится. Играет
вдохновенно, на широком дыхании,
тактично подавая певцов (особенно на
втором спектакле). И поют свои партии
исполнители и играют так, будто
находятся внутри вполне традиционного
спектакля и главное для них - сказка, а
не ситуация двоемирия, которая
последовательно выстраивается на
подмостках. Попадая на авансцену, за
черту, где стоит этот самый дом,
остаются они внутри своих драм, никак
не реагируя на то, что мир вокруг
изменился. Будто для удалого доброго
молодца Мизгиря в русском кафтане быть
на современной Лиговке - дело
естественное и обыкновенное, и для
костюмированного Леля, и для
малявинского вида Купавы тоже, а уж для
Снегурочки в белом концертом платье -
тем более.
Героиней двух премьерных
вечеров можно смело назвать Ольгу
Трифонову - Снегурочку. Она
единственная, кто создает
действительно образ - великолепным
пением, органикой поведения, какой-то
естественной прочувствованностью
всего, что с ней происходит. Хорошо
звучал Евгений Акимов - Берендей -
звонко, полетно, с ясной, отчетливой
дикцией. Более трафаретным показался
Владимир Мороз - Мизгирь, не хватало
драматической наполненности и пения, и
поведения. Ольга Савова дважды пропела
партию Весны - в первый раз более удачно.
В целом голос выровнялся и очевиден
рост певицы, которая достойно
исполняет сложнейшие партии
репертуара Мариинского театра. Из двух
исполнительниц партии Леля удачнее
показалась первая - Екатерина Семенчук,
нежели Наталья Евстафьева. То же можно
сказать и о Купаве Екатерины
Соловьевой по сравнению с Еленой
Ласовской.
"Снегурочка" уже
звучала в концертном исполнении силами
академистов, и не раз. Выход на сцену
уже не в партии, а в роли качества
собственно пения не снизил. Но ведь
спектакль - это именно роли, и над ними
еще предстоит работать, в том числе и
режиссерски...
|
|
