|
|
Коммерсант, 2 июля 2005 года
Григорий Ревзин
Машинерия с позолотой
Проект реконструкции Большого
театра начинает реализовываться. Это
экстраординарное событие в русской
архитектуре, которое следует уважать.
Но перед тем как начнется реальное
строительство, следует понять, что
произошло.
Суть проекта сводится к следующему.
Театр удлиняется, новая часть строится
по образцу существующей. Основные
события происходят внутри, где
вырываются две ямы по тридцать метров (десятиэтажный
дом) глубиной, одна под сценой, другая
под фойе. Зрительный зал театра
остается висеть на острове из
оставшегося грунта, и под театром –
активное движение грунтовых вод, обе
ямы прошивают подвижные грунтовые слои.
В одной яме располагаются новые части
фойе, технические помещения и парковки.
В другой – сложные немецкие
сценические машины, позволяющие
приподнимать пол сцены на полтора
метра. В результате проведения этих
строительных работ театр чуть ли не на
50% становится новоделом.
Были люди, которые кричали, что это
варварство и необходимо сохранить
памятник. Каюсь, что не принадлежал к их
числу и соответствующим образом
дезориентировал читателя. Я
сочувствовал прогрессивному
большинству, считавшему, что Большой
театр – это живой организм, что он
достоин серьезной архитектурной
работы, подобной той, какая прошла в
здании "Ковент-Гардена", в
Британском музее, в галерее Тейт, в
Лувре. Вынужден признать, что это было
ошибкой.
В 1999 году конкурс на реконструкцию
Большого театра выиграли два
архитектора – Михаил Хазанов и Михаил
Белов. До того, пятнадцать лет назад,
они выиграли всемирный конкурс на
Театр будущих поколений в Амстердаме.
Они придумали принципиально новый тип
театра, который раскрывается в город.
Идея проста – зрители видят спектакль,
город видит театр и зрителей, которые
видят спектакль. С тех пор эта
концепция постоянно используется при
реконструкции театров, начиная с того
же "Ковент-Гардена". Для
реконструкции Большого эти
архитекторы предлагали ту же идею.
Этих архитекторов, которые выиграли
конкурс, больше в проекте нет. Главным
архитектором реконструкции стал
Никита Шангин. С позиции критика,
десять лет постоянно отслеживающего
российский архитектурный процесс, могу
заявить, что это не плохой архитектор. У
него нет плохих работ, потому что у него
вообще нет заметных самостоятельных
работ. Правда, в свое время он удачно
выступал в телепередаче "Что? Где?
Когда?", но это не архитектурная
передача. В советское время было
уничтожено различие между настоящим
архитектором и грамотным техником,
способным более или менее привязать
сантехнику к пятиэтажке так, чтобы
трубы были максимально короткими.
Теперь и те и другие в России
называются архитекторами. Но это
разные профессии, и когда речь идет о
таких проектах, как Большой театр, в
этом нужно отдавать себе отчет.
Многим в архитектурной среде
казалось, что в нынешней ситуации
виноваты сами Михаил Хазанов и Михаил
Белов. Когда разнообразные
административные инстанции стали
последовательно изничтожать их идеи,
они устранились от проекта, передав
господину Шангину, одному из сорока
архитекторов, работавших в мастерской
Михаила Хазанова в "Курортпроекте",
все полномочия, и предоставив ему
делать то, что хотел заказчик.
Заказчиков за время реконструкции
сменилось четыре партии: сначала это
был комплекс перспективного развития
Владимира Ресина, потом Госстрой, потом,
по упразднении Госстроя,– Минкульт,
теперь ФАКК. Каждая смена приводила к
смене людей. Понять, чего хочет
заказчик, в этой ситуации невозможно.
Рассматривая шестилетнюю историю
проекта на реконструкцию Большого
театра, можно сказать, что реально в ней
боролись два лобби. Одно – лобби
реставраторов, возглавляемое
президентом российской ассоциации
реставраторов Алексеем Денисовым. У
этих главной задачей было выбить как
можно больше денег под работы по
позолоте, тканям, дереву, паркету и т. д.
Поскольку подлинного в Большом театре
после советских реконструкций
сохранилось немного, они настаивали на
увеличении числа интерьеров, которые
нужно заново построить в историческом
стиле. Второе лобби – машинерия. Эти
настаивали на покупке максимально
сложного сценического оборудования.
Поскольку оно уникально, то стоит оно
фактически как сам театр.
Оба лобби победили архитектуру. В их
соревновании любые планы по созданию,
скажем, прозрачной площади перед
театром казались "не реалистичными".
Хотелось бы отметить, что гораздо более
авангардный и "нереалистичный"
проект нового Мариинского театра
первоначально делался под сумму $100 млн
и постепенно вырос до $300 млн. Сумма на
реалистичную реконструкцию Большого
театра, появившаяся в результате
соревнования двух этих лобби, была
озвучена Михаилом Швыдким. Она
составила $1 млрд.
Нет, разумеется, все очень легко
понять. Представьте себе чиновника из
ведомства господина Ресина, или из
бывшего Госстроя, или из Минкульта.
Архитектура, красота там разная,
концепция "город–театр" – это он
не очень понимает. Красота – это
старина. Старина – это понятно.
Антиквариат. Дорогая вещь. Еще красота
– это машина. Машина – это понятно. В
особенности немецкая, "Мерседес"
например. Рычаги там разные, мотор,
гидравлика, сцена на полметра вверх-вниз
ездит. Тоже дорогая вещь. А вот это, что
вы там нарисовали, это зачем? Теперь
представьте, что сотня таких
чиновников на сотне совещаний решают
вопрос о том, как реконструировать
театр, и каждый из них как-то прикипает
душой – кто к поставщикам машин, кто к
поставщикам позолоты. Вычислите
результат.
Роль архитектора сведется к тому,
чтобы рассказать комиссии, где должны
стоять лоббируемые одними машины и где
будет лоббируемая другими красота.
Архитектор тут не нужен, нужен техник.
Он и имеется. Все это понятно, но важно
сказать, что мы, собственно говоря,
делаем. Это не архитектурный проект.
Это проект ремонта, под который решили
купить новую технику и отремонтировать
старую мебель. Но только это такой
ремонт, в результате которого теряется
70% исторического здания. И этот ремонт
стоит в три раза дороже, чем любая из
построенных в последние десятилетия
мировых опер.
"Гендиректор Большого не
имеет доступа к деньгам"
Генеральный директор Большого
театра АНАТОЛИЙ ИКСАНОВ рассказал
ТАТЬЯНЕ КУЗНЕЦОВОЙ о планах на время
ремонта.
– Еще в феврале вы думали, что
реконструкция вообще не начнется.
– Это была минутная слабость. Теперь
госэкспертиза утвердила проект. К тому
же главный подрядчик представляет
собой структуру одной из крупнейших в
России АФК "Система". А это не
только гарантия выполнения работ, но и
гарантии финансовые в случае задержки
госфинансирования – у нас это
прописано в контракте. Так что
закрылись мы вовремя и теперь должны
сделать так, чтобы в марте 2008 года
зритель вошел в зрительный зал, а
артисты вышли на сцену.
– Из госбюджета вам выделили
гораздо меньше средств, чем вы просили.
Чем придется пожертвовать?
– Думаю, немногим. За последние
четыре года было семь вариантов
реконструкции. Это последний, в нем мы
ужались со своими претензиями и
пожеланиями до минимума.
– А другие вам больше нравились?
– Конечно, были варианты более
удобные для нас. Но мы ужимали наши
требования ради того, чтобы сохранить
здание как памятник архитектуры. Мы не
можем трогать исторические несущие
стены, поэтому от многого отказались.
Конечно, мне нравилось, когда у сцены
были почти равноценные "карманы"
слева, справа, сзади – больше
возможностей менять декорации. Но все-таки
вторая сцена будет. Мы глубоко уходим
под землю, поэтому появится
возможность смены декораций и в
вертикальном направлении, и в
горизонтальном, и под арьерсценой
будет пространство. Если дадут меньше
денег, ремонт просто растянется. Какие-то
вещи отложим. Как Парижская опера. Они
сделали основные дела, открылись, а
реставрационные работы в зрительской
части закончились только в мае
прошлого года. У нас реальна такая
ситуация. Может быть закрыт
Бетховенский зал. Нам главное, чтобы
открылся главный вход, главное и белое
фойе, зрительный зал и сцена с
закулисной частью.
– Исторические интерьеры не
изменятся? А то ваши предшественники
сделали в бенуаре евроремонт с барными
стойками.
– Нет, конечно. Ну разве что
адаптируем кое-что для удобства
зрителей. Должны же быть пандусы для
инвалидов, дополнительные лестницы
эвакуационные – в XIX веке все-таки были
другие правила пожарной безопасности.
Все буфеты-туалеты вынесем в подземную
часть. А зрительская часть будет
отреставрирована научно.
– На все это потребуется миллиард
долларов.
– Не знаю, кто первый назвал эту сумму.
На встрече с президентом говорилось о 25
миллиардах рублей, но это
предварительно, до подтверждения
госэкспертизы. Не надо забывать о том,
что реконструируется не только
основное здание, надо освоить огромное
подземное пространство, провести
сложнейшие работы с фундаментом плюс
перестроить дом 3/5 за нашим театром. Там
будут репетиционные залы для хора и
оркестра – как ни странно, в Большом их
до сих пор нет. То есть фактически объем
площадей Большого увеличится в два
раза. Причем только за счет ухода под
землю. И все здания будут соединены
переходами – настоящий подземный
город. В понедельник состоится
расширенное заседание у Германа Грефа
по проблемам финансирования
реконструкции на 2006-2008 годы. Он должен
подтвердить цифры госэкспертизы, тогда
можно уже закладывать их в бюджет
России на шестой-восьмой год.
– И каковы эти цифры?
– Боюсь называть – они все время
уточняются. К тому же эти деньги идут не
через театр, поэтому суммы меня не
интересуют. Меня интересует, чтобы
вовремя начали, качественно сделали и
вовремя закончили.
– Как отразится конфликт между
Михаилом Швыдким и Александром
Соколовым на реконструкции Большого?
– Если сейчас проводить кадровые
манипуляции, для реконструкции это
будет ужасающе. Потому что никто так
досконально не знает дела, как Швыдкой:
он проводил переговоры во всех верхних
эшелонах власти. Если сегодня придет,
не дай бог, кто-то другой, все может
вернуться вспять. Хотя не думаю, что это
произойдет. Надеюсь, Александр
Сергеевич извинится публично перед
сотрудниками бывшего и нынешнего
Министерства культуры – ведь многие
остались на своих местах, работают на
тех же этажах, где и при Швыдком.
– Будете ли вы использовать сцену
Кремлевского дворца?
– Да придется, куда деваться. Там
пойдут большие балеты – "Дочь
Фараона", "Спящая красавица",
"Легенда о любви", "Собор
Парижской богоматери". Только
постараемся ограничить число зрителей,
чтобы не было задержек спектаклей.
Скажем, продавать только партер. Думаю,
хватит четырех-пяти спектаклей в месяц,
надо же загрузить наших ведущих
солистов.
– На время ремонта вы ограничите
прием артистов?
– Это значит запрограммировать себе
кадровый провал лет через десять.
Поэтому все лучшее будем брать
обязательно.
– После ремонта в квартире хочется
избавиться от старой рухляди, начать
новую жизнь. Вы не собираетесь
воспользоваться моментом?
– Обязательно. Будут продолжаться
структурные изменения, причем уже с
осени. Недавно на Новой сцене
попробовали дать подряд шесть
спектаклей "Мадам Баттерфляй", и
практика показала, что это абсолютно
нормально.
– Значит, постепенно будете
переходить к блочной системе
формирования репертуара?
– Для русского театра это нереально,
но какие-то элементы ввести надо. Тогда
можно лучше отрепетировать спектакли,
избежать травм. Ведь их количество в
балете увеличилось из-за того, что они
сегодня танцуют классику, завтра –
Баланчина. А мы еще хотим, чтобы в
репертуаре Большого театра были и
современные балеты. И эти три года
дадут возможность
поэкспериментировать, ведь каждая
новая постановка – удачная, неудачная
– это движение, поиск.
– Кстати, об экспериментах. Скандал
по поводу "Детей Розенталя" многие,
в том числе и вы сами, связывали с
грядущей реконструкцией.
– Во время этого конфликта некоторые
деятели писали Фрадкову просьбы о
снятии генерального директора. С тем
чтобы пришел другой и взялся за
реконструкцию. Они только не поняли,
что гендиректор Большого не имеет
доступа к деньгам. А когда поняли,
отстали. И все.
– И когда в Федеральном агентстве
вам продлевали контракт на следующие
пять лет, конкуренции уже не было?
– Абсолютно никакой. Даже обидно |
