Спектакли  Прожекты
Люди Власти

Советская Сибирь, 30 марта 2004 года

"Аида" - опера на все времена

В Новосибирском театре оперы и балета — премьера: 30 и 31 марта, а также 1 апреля любители музыки познакомятся с новой постановкой оперы Верди «Аида». Спектакль вызывает небывалый интерес у музыкально-театральной общественности России, во многом это связано с именами постановщиков — дирижера Теодора Курентзиса и режиссера Дмитрия Чернякова. Оба они — и это безоговорочно признано — чрезвычайно талантливы. Первый родом из Афин, учился дирижерскому мастерству у Льва Мусина, который в одном из своих интервью сказал: «У меня были талантливые ученики — Валерий Гергиев, Юрий Темирканов и один гений — Теодор Курентзис...». Второму тоже нет тридцати, москвич, лауреат и многократный номинант «Золотой маски».

«Аида» — это второй спектакль, который они ставят в Новосибирском театре оперы и балета. Опера «Молодой Давид» — с неё Черняков начал свой триумфальный режиссерский путь в оперном жанре. А Курентзис блестяще проявил себя в постановке балета Стравинского «Поцелуй Феи», хореографом которого в 2003-м выступила Алла Сигалова. Новый амбициозный проект молодых художников, несомненно, станет вехой в истории постановок этой оперы, и не только в России. Во всяком случае, таковы прогнозы, не лишенные оснований. Наш корреспондент встретилась с постановщиками в разгар репетиционного периода и задал им несколько вопросов.

«Миссия — дирижер»

— Теодор, в своем творчестве вы движетесь по восходящей: так сказать, шаг за шагом к горним вершинам или как-то иначе? Что для вас в данном случае «Аида»?
Теодор КУРЕНТЗИС:

— Вообще, в творчестве я двигаюсь вовсе не потому, что хочу двигаться, а потому, что это моя миссия, мое предназначение. Я не могу себя представить вне творчества. Оно для меня естественно, как речь, как дыхание. Оно для меня воздух и выражение моих грез, мои мечты, большинство из которых невыполнимы в этом мире, потому что дух человека мечтает о пространствах, недостижимых здесь. Но они становятся достижимы, когда правильно исполняется, интерпретируется музыка. Потому что музыка — это достижение какого-то небесного состояния, в которое входит композитор и старается этому состоянию (его невозможно объяснить словами!) найти какой-то код, чтобы остаться бессмертным, чтобы остаться для других, продолжая делиться этим состоянием всегда... Этот код — ноты. Именно ими композитор описывает, что он был в каком-то чудном месте, куда не ступал человек. И он создает описание этого места и старается это сделать настолько прозрачно и ясно, чтобы это место представили те, кто не был там. Точнее, он выступает для слушателей как бы в роли проводника...

— А дирижер?

— Он должен совершить открытие — сам побывать в месте, где был композитор, и свидетельствовать о том. То есть вся проблема в интерпретации. Поэтому я говорю всегда: «Дирижер — не профессия, а миссия». Дирижер не может жить, как другие люди. И если для солиста, музыканта — их можно уподобить в данном случае священнослужителям — существуют определенные правила жизни, отличающие их от мирских людей, то дирижер — великосхимник, он живет в пещерах. И для него в жизни намного больше запретов, нежели для обычных музыкантов. Он из тех, кто идет впереди, показывая пример.

— «Аида» прекрасна, но разве возможно сегодня говорить по ее поводу о каких-то открытиях?

— «Аида» — моя большая любовь. Она удивительна, но XX век «замуровал» для нас вердиевский первоисточник. Удивительно уже то, что композитор писал ее по заказу, к открытию Суэцкого канала. Естественно, и осталась она в истории как опера в первую очередь зрелищная. Большие объемы оркестровки, много солистов, сильные голоса, пирамиды, золото и... верблюды, которые прыгают на сцену... На самом деле Верди, сам выставляя эти декорации, сам их изнутри — музыкально — разрушает: опера завершается в темноте, в замкнутом пространстве, и это первая опера, которая заканчивается пианиссимо. Огромную толпу на сцене он просто-напросто в финале заставляет молчать! Он словно доказывает людям — все это золото, помпезность, «гром победы», то, что вы хотели, а истинный путь — тишина. Не война, не слава и цветы, которыми забрасывают победителей и которые реально существуют в нашей жизни, иное истинно — любовь и тишина. В XX веке очень далеко увел оперу от ее первооснов психологический театр. Ведь либретто, если его читать, очень смешное. И решать этот жанр «по Станиславскому» — все равно что в эстрадной песне попытаться сыграть все эмоции, обозначенные текстом. Это неестественно и более чем смешно...

Первозданная же прелесть оперы в том, что произошла она от античной драмы. А античная опера не зрительское — ритуальное искусство. Да: и в ритуальном искусстве, и в псалмах, которые звучат в церкви, есть какая-то неестественность, но она разрушает объективное пространство, направляя тем самым человека в мифологию, мифологический мир и мифологические формы. Иконы Богородицы у католиков, например, похожи на соседку, на кого-то близкого и знакомого. У православных (музыкальная драма зародилась не на Западе, а на Востоке — в Греции) Богородица ни на кого из этой реальности не похожа, она похожа только на Богородицу. Потому что на православной иконе изображается не человек, а дух человека, символ человека. То же самое — божественная служба Иоанна Златоуста: она — ритуал, и в ней главное не красота пения, а тот контекст духовности, который уводит человека из этого реального мира в мир ирреальный, в высокий космизм, в благо Господне... То же самое в опере. В ней есть ритуальность, и есть определенная просодия (слогоударение. — Т. Ш.), которая должна быть соблюдена не в психологическом контексте — ах я, Аида, страдаю, а в контексте духовного пути. Самая большая ошибка и беда XX века: для того, чтобы сделать все естественным, они стали в опере все менять. И еще стали влезать в нее, как в платье, для удобства перекраивая его под себя, чтобы показать голос, блестящие глаза. Американцы и англичане, которые занимаются бизнесом и очень далеки от высоких материй, покупают дорогие билеты в оперу и аплодируют, услышав высокую ноту. Но красивым песнопениям в церкви люди не аплодируют! Значит, театр превратился в арену, где зрители хлопают пируэтам тореадора перед быком. Вот таким стало искусство.

К счастью, в новом, XXI, веке есть ряд хороших музыкантов, их немного — десятка два (в Штутгартском театре, например), которые стараются убрать из оперы эту пошлость. Это образованнейшие люди, можно сказать, ученые. Они считают, что исполнять оперу надо как серьезную музыку, допустим, Бетховена, Брамса — снять с Верди, не менее серьезного композитора, этот ярлык «легкая красивая музыка для массового потребления». Наша задача в этой работе — исполнить музыку Верди, какой он ее создал, а не интерпретацию интерпретаций. Возможно, она будет для многих едва узнаваемой, потому что мы намерены «смыть» с нее потоки, потрясавшие XX век, — массовые истерики, пошлость, тотальную необразованность. Мы надеемся, у нас будет звучать настоящая ритуальная музыка, это будет настоящее искусство — праздник стиля.

— Вы говорили о музыкальной драматургии, а что вы можете сказать о режиссерской концепции Дмитрия Чернякова, или это секрет?

— До премьеры — секрет. Могу только сказать, что концепция очень сильная. Я вообще считаю, что Дима — гениальный режиссер. Мы знакомы давно, но никогда совместной работы не делали. А как-то в Москве встретились и говорили об «Аиде» несколько часов. Потом — еще и еще, буквально ночи не спали. В видении этого произведения и его постановке наши взгляды совпадают на сто процентов. И если обозначить все же режиссерскую концепцию, это, как у Германа Гессе в «Степном волке», — «магический театр для немногих». Те, кто поймут его, уйдут другими людьми. Это, конечно, огромная работа: и сам театр, и зритель привыкли к другому контексту. Но психологический театр умер — возвращаемся к настоящему искусству. А искусство — это лечение человека. Да, в спектакле есть и смех, и плач, и страдания, но через некое отстранение. Ведь и слова «Христос воскресе» не иллюстрация, они посланы нам Духом.

...И счастливый финал

— Как родился у вас замысел поставить именно «Аиду»?
Дмитрий ЧЕРНЯКОВ:

— Года полтора назад появилось предложение от театра сделать здесь спектакль. Я согласился, потому что я ставил в Новосибирской опере «Молодого Давида», у меня о том времени замечательные воспоминания и я хотел как бы все повторить. Были другие названия, «Аида» всплыла как самое оптимальное, которое устроит и певцов, и театр. Здесь можно совместить и творческие интересы, и кассовые, потому что это, наверное, одно из главных в мире оперных названий. Кроме того, в числе опер, которые я ставил, не было произведений из главного оперного списка. А союз с Теодором возник так: я знал его по концертным спектаклям, причем однажды, когда он дирижировал, скажем, не очень сильным оркестром, он тем не менее сумел показать какое-то особое прочтение музыки, открыв мне с совершенно новой стороны — словно через какую-то необычную оптику — известную оперу... И я подумал, что это именно тот музыкант, который сможет сегодня поставить «Аиду».

— Вас привлекала возможность сценического воплощения шедевра или стремление к эксперименту?

— И то, и другое. Действительно, это шедевр, с точки зрения пропорций. В опере нет ни одной лишней ноты. Но, я считаю, не нужно браться за постановку, чтобы создать еще одно общее место.

— О вашей концепции уже появились мифы...

— Да, я слышал, что действие, мол, происходит в Чечне... Это очевидная пошлость. Не знаю, откуда такие слухи взялись. Поначалу я убивался, а потом успокоился — мы даже не стали давать официального опровержения. Могу только сказать, что это не соответствует действительности. Возможно, этот домысел родился в театре. Потому что в отличие от традиционного — пестрого, красочного — оперного представления здесь много вещей имеет непосредственное отношение к зрителю, сидящему в зале, — по-настоящему, по-честному, по-искреннему... А в Чечне я не был и ничего о ней не знаю, то есть не могу рассказать что-то такое, что имеет ко мне отношение.

— То есть спектакль созвучен лишь по мыслям и чувствам сегодняшнему зрителю или там все-таки есть какие-либо реалии нашего времени?

— Театр — это придуманный мир, даже если мы видим на сцене нечто похожее на соседний двор, это не тот двор, это сказочное восприятие реальности... Скажу о другом: в этой опере ни один персонаж ни минуты не является счастливым. Даже те герои, кто обладает властью, даже те, кто получает награду или нечто желаемое, — они не находят ни покоя, ни счастья, ни гармонии. Даже когда один герой подходит к другому, чтобы сказать слова нежности, любви... Все время на их жизненном пути возникают какие-то рифы, проблемы, какие-то муки, потери... Я думаю, это очень созвучно с тем, из чего в принципе состоит человеческая жизнь. И все это есть у Верди — это ведь не комическое произведение, опера очень импульсивна, экспрессивна, страстна, и в каждой минуте это очень сильно проявлено. Только сам финал, когда герои посажены в каменный склеп и должны умереть, задохнувшись, — там самая прекрасная музыка во всем произведении. Совершенно непохожая на музыку оперы в других сценах. Я все время думал, почему это так?.. Это не момент смерти, это момент выхода к какой-то абсолютной гармонии, в некое счастливое пространство, в покой. В общем, эта опера в финале не про смерть, а про какое-то счастье. Была показана жизнь этих людей, в чем-то похожая на жизнь каждого из нас во всех пертурбациях судьбы. И тем не менее мы смотрим на них с радостью: жизнь вроде бы пришла к тупику, но они нашли какой-то свой выход. И замечательный финальный дуэт тоже об этом...

Интервью вела Татьяна ШИПИЛОВА.

Советская Сибирь, 8 апреля 2004 года

Михаил Воробьев

Теракт в "долине слез и скорби"...

"Аида", показанная в завершение сезона на сцене Новосибирского театра оперы и балета, хороша уже тем, что ломает стереотипы восприятия. Сегодня оперный жанр очень сильно изменил свой облик, особенно на мировой сцене. На него сильно влияет современный драматический театр, его идеи, его новые технологии. Одно из таких направлений сами оперные деятели назвали актуализацией. То есть содержание классической оперы представляет собой сегодняшний день, очень часто - его горячие точки, соответственно решается и его визуальный ряд.

Такова "Аида" режиссера Дмитрия Чернякова и дирижера Теодора Курентзиса. Новостей в подобном решении не очень много, уже давно в этом русле работает Мариинский театр, более того - зарубежные музыкальные коллективы. И сам Черняков, поставивший "Сказание о невидимом граде Китеже" и "Похождения повесы" на первых оперных сценах страны, отдал дань современным режиссерским решениям.

Интерес к "Аиде" подогревался слухами. О том, что и Аида, и Радамес разгуливают по сцене с автоматами, действие происходит чуть ли не в Чечне, гремят взрывы террористов и т. Д. На сцене действительно современный город, величественные классические руины. Это, безусловно, война: и разрушения, и оружие, и камуфляж, и генеральские мундиры и фуражки. В прошлой жизни оперы герои были египтянами, сражающимися с эфиопами. "Аида" всегда была пышным, помпезным, "золотым" зрелищем. Музыкально-красивые арии, дуэты, ансамбли, хоры, балетные сцены. Весь набор "большой оперы".

Ни одна нота не исчезла из партитуры в новой "Аиде". И ни один эпизод не пропущен в новой постановке. Однако к "Аиде" в режиссуре Дмитрия Чернякова нужно отнестись с иных позиций, нежели сравнительное описание традиционного костюмированного концерта с авангардистским опусом современной режиссуры. Не в сравнении возникают новые смыслы, а в мощных эмоциональных потоках уже, кажется, отработанных мотивов. В этом и есть смысл режиссерского решения, когда энергия сценического действия, сформулировать суть которой невозможно, властно забирает и не дает расслабляться, любоваться красотами. Это метафизика театра.

Все принципиально некрасиво. Разрушенные стены зданий мрачного сине-сизого цвета. Убогие одежды, Аида в каком-то платьишке, маленькая, забитая, прячет руки в муфточке, ей, кажется, всегда холодно. На ногах не то боты, не то валенки. Жалкая. Радамеса выталкивают идти сражаться в одних трусах, насильно вешая на шею автомат.

И лишь один раз все засверкает - в сцене встречи вернувшихся под предводительством Радамеса воинов. Белоснежные скатерти длинных столов, красные букеты, стекло рюмок и фужеров, бутылки. Почти безвкусное, кислотного цвета платье Амнерис.

Блеск обернулся пародией: истрепанные победители, еще более униженные побежденные (эфиопы старой "Аиды"), размазанный Радамес, уронивший голову на пиршественный стол. И крики, вопли женщин, не дождавшихся с воины своих женихов, мужей, сыновей. Здесь уже не пародия, а трагедия. А потом начинаются и вовсе гротески в виде балерин, танцующих нечто классическое посреди руин и смерти. Ощущение жуткое. Неудивительно, что занавес закрывается после взрыва: фальшивое официозное торжество заканчивается террористическим актом.

Второе действие прибавляет на сцене разрушений. После знаменитого "Судилища" люди покидают город, погрузившись в крытые грузовики, тревожно мигающие сигнальными огнями. Остаются Радамес и Аида. "Прощай земля, долина слез и скорби", - вот их последний дуэт перед смертью. Здесь смерти нет. С неба пролился очищающий дождь, дающий надежду...

Дождь совершенно натуральный - живая вода, но он и метафора. Истаивающими звуками, шорохами и шелестом струнных заканчивается опера.

Черняков и Курентзис поставили, как оказалось, лирическую оперу. Убирая звучность, меняя интонационный ряд, дирижер реализовал камерное, человеческое начало музыки. Оно воплотилось в виде контрапунктов видимого и слышимого. И обрело глубокий смысл. Сегодня очевидна определенная исчерпанность антитоталитарной темы, и "Аида" не об этом. А, в общем, о человеке, о его страстях, поражениях и победах. У режиссера не пропала ни одна самая маленькая роль. Артисты спели и сыграли в пении все, что им было дано именно музыкой, в этом основной смысл режиссуры Чернякова, выстраивающей действие, исходящее из музыкальной драматургии.

На уровне новых задач были оба состава, соединившие московских и новосибирских певцов: в первом - Олег Видеман, Ирина Макарова, Лидия Бондаренко - более масштабные, страстные. Во втором спектакле пели Ольга Бабкина, Константин Андреев, Ольга Обухова, они были убедительны, создав образы именно в лирическом ключе. Анджей Белецкий, Виталий Ефанов и Валерий Гильманов пели оба спектакля, запомнившись уверенным вокалом и острым сценическим существованием.

Мир оперы, конечно же, условен. Пойдя "по жизни", Дмитрий Черняков вскрыл непростые, тревожные, мрачные стороны человеческого существования. Это эстетически определенное зрелище, к которому не подходят категории "нравится" или "не нравится", "хорошо" или "плохо". "Аида" - оперная вертикаль, совершенно особый тип мышления. Спектакль тяготеет, повторим, к иным театральным системам, идущим от эпического (во всех смыслах - и содержательном, и терминологическом) театра Бертольта Брехта. Но он - и это главная ценность новой "Аиды" - апеллирует к эмоциональной сфере слушателя и зрителя.

Ведомости Новосибирского областного Совета депутатов, 2 апреля 2004 года

"Аида" нашего времени

Три вечера на сцене театра оперы и балета шел премьерный спектакль "Аида" - неклассическое решение оперы вызывает противоречивые чувства.

Режиссер и художник спектакля Дмитрий Черняков приглашает зрителей в день сегодняшний. Камуфляж, банданы, автоматы - зримая часть современных военных конфликтов. Отсыл к ним - взрывы и автоматные очереди по ходу действия, которыми полны телевизионные репортажи. Мысль Чернякова понятна: "Аида" современна по сей день, войны не угасают, древняя история легко проецируется на наше время.

Режиссерская идея реализована очень качественно. Монументальные декорации: полукругом стоящие здания, напоминающие классический Петербург (кто был в Италии, наверное, увидит в них итальянскую классику), в единой манере костюмы приглушенных цветов, неяркое освещение - все работает на атмосферу ни войны, ни мира. Правда, у "обслуживающего персонала" в лагере победителей странная одежда: блузки и юбки стиля пятидесятых заставляют думать скорее о каких-нибудь фабричных работницах. Среди них в печали ходит Аида - в блеклом "послевоенном" пальто, сапогах без каблуков. При всем прекрасном исполнении партии Ольгой Бабкиной, ее облик мало совпадает с образом прекрасной возлюбленной Радамеса (Константин Андреев). Зачем надо было делать Аиду "женщиной в возрасте"? Другая прическа, другой наряд, и Бабкина превратилась бы в настоящую героиню. В этом отношении Амнерис (Ольга Обухова) - ее соперница - выглядит намного выигрышнее.

Конечно, у режиссеров есть право экспериментировать, выбирать доминанты и предлагать свои образы известных произведений, но, похоже, классика становится большим дефицитом. Современное прочтение нового спектакля как-то не вдохновляет, тебе опять демонстрируют не лучшую часть сегодняшней жизни и вызывают повседневные реакции - при всем великолепном звучании оркестра (дирижер Петр Белякин) и хороших голосах. Получается: Верди отдельно, визуальный ряд сам по себе.

Говорят, такие спектакли пользуются большим успехом на Западе. Не могу подтвердить или опровергнуть, но думаю, после недавних терактов в Европе вкусы публики со временем поменяются. В Новосибирске же после антракта часть мест оказалась пустой.

Континент Сибирь, 2 апреля 2004 года

Сергей САМОЙЛЕНКО

Контртеррористическая операция «Аида»

Дмитрия Чернякова считают приверженцем постмодернизма - в его спектаклях (а он с равным успехом, выступая не только как режиссер, но и как сценограф, ставит на оперной и драматической сценах) смешаны времена и стили, приметы современности с явными анахронизмами. Для истории трагической любви чужестранки Аиды и военачальника Радамеса, любви, раздавленной государственной машиной, Дмитрий Черняков выстроил на огромной сцене «Сибирского колизея» декорацию, представляющую собой монструозный фасад полуразрушенного дворца в имперском стиле: часть окон разбиты, на стенах - выбоины от снарядов. По стилю архитектуры точно определить место и время действия невозможно - как и по костюмам многочисленных персонажей (а на сцене в некоторых эпизодах задействовано более ста артистов). Царь (бывший новосибирский бас, ныне солист московской «Новой Оперы» Виталий Ефанов) - не то генерал-губернатор, не то военный комендант, в мундире с орденами. Жрецы похожи на членов брежневского политбюро - сплошь в коричневых пальто с каракулевыми воротниками и каракулевых шапках-пирожках.

Хрупкая Аида (Лидия Бондаренко) в сереньком пальтишке и вязаном беретике, прячущая руки в облезлую муфту, вышла на сцену прямиком из фильмов о войне - все равно какой, Отечественной, мировой, гражданской. Радамес (Олег Видеман) - расплывшийся генерал-десантник, усмиритель, например, мятежных сепаратистов. Или моджахедов. Или чеченцев. Вообще, разговоры о том, что у «Аиды» будет чеченский акцент, были давно. И не без основания, как показала премьера. Аида, выныривающая из маленькой подсобки, целится из автомата в Радамеса - снайпер, террористка-смертница. Пленные, которых выталкивают к банкетным столам, бородаты и сильно смахивают на лиц известной национальности. Солдаты - в касках и бронежилетах - явно из очередного ограниченного контингента по наведению конституционного порядка. Впрочем, с таким же успехом местом действия можно считать Югославию, Ирак, любую африканскую диктатуру - контртеррористические операции где-нибудь да идут всегда.

Режиссер и дирижер не на стороне государственной машины, и это очевидно: бравурные марши (оркестр увеличили на 45 музыкантов) то и дело срываются в рев и нечеловеческий скрежет. Возвращение войска под медь духового оркестра, выстроившегося на балконе, больше похоже на исход французов из Москвы в 1812 году: воины в хаки еле передвигают ноги, а командир, кажется, не то мертвецки пьян, не то накачан наркотиками. Появление балерин в пачках на пуантах в разгар банкета просто убийственно смешно, это уже сатира чистой воды. Но тут раздается взрыв заложенной бомбы - и продолжение оперы идет уже в сильно порушенной декорации: все в дыму, уличный фонарь повален, фасад дворца разворочен. Маленький гордый народ с кинжалами идет против автоматов - и вынуждает оккупационные власти грузиться на машины и уматывать восвояси, оставив связанного десантника-Радамеса, нечаянно выдавшего военную тайну.

И Аида, и Радамес, и даже стервозная комендантская дочка Амнерис (солистка Большого театра Ирина Макарова) достойны сочувствия - военно-государственная машина проехала по ним, как танк. В этом смысле история, как и было обещано постановщиками, получилась универсальная. И, в общем, абсолютно понятная - понятная настолько, что временами закрадывалось подозрение: а не слишком ли много в спектакле современности? Но парадокс в том, что совершенно понятные и имеющие отношение к каждому образы «Аиды» оказываются отторгнутыми частью публики, взыскующей традиционного оперного зрелища. Финал, когда оставленные умирать среди руин Радамес и Аида кружатся, радуясь как дети, под настоящим дождем, льющимся с колосников, вызвал, как показалось, у части зрительской аудитории нервный смех.

Тем не менее можно быть уверенным, что новосибирская «Аида» будет иметь нешуточный успех - московские критики, привлеченные именами Чернякова и Курентзиса, не пропустили премьеру. Уже сказано, что наконец на русской сцене появилась опера, сделанная на современном театральном языке, которым говорит вся оперная Европа. Вопрос только в том, где эту «Аиду» будут играть дальше - большая сцена НГАТОиБ закрывается на реконструкцию, а декорации оперы вряд ли возможно поставить на сцене какого-либо другого российского театра, за исключением Большого, который, впрочем, тоже будет реконструироваться.

Вечерний Новосибирск, 1 апреля 2004 года

Ася Шумилова

Фото Евгения ИВАНОВА

«Аида» вернулась через двадцать лет

Тридцатого марта в Новосибирском театре оперы и балета состоялась премьера оперы Верди «Аида».

Полная версия спектакля с декорациями и костюмами не появлялась на театральных подмостках НГАТОиБ с начала 80-х годов.

Возродить некогда любимый зрителями спектакль взялись два молодых талантливых человека - дирижер-постановщик Теодор Курентзис (Греция) и режиссер-постановщик Дмитрий Черняков (Москва). Напомним, что их предыдущие постановки на новосибирской сцене неизменно вызывали широкий резонанс в театральном мире.

Нынешняя постановка - это масштабный по количеству исполнителей (120 человек - хор, 100 человек - оркестр, миманс, солисты) и неординарный по сценографии проект с новой музыкальной интерпретацией в основе.

Билеты на все три спектакля были распроданы задолго до премьеры, так что в зрительном зале яблоку негде было упасть. Мнение публики о происходящем на сцене разделились на два полярных лагеря: одним хотелось увидеть классический, то есть привычный взгляду вариант (пирамиды, шлемы и лошади) спектакля, другим понравился замысел.

В оперной труппе театра постановка также вызвала противоречивые мнения.

Олег Видеман, исполнитель партии Радамеса: «Я считаю, что нынешняя постановка - это очередной этап в развитии театра. Думаю, что «Аиду» оценят, причем не только новосибирская публика, но и столичные критики, и зарубежные импресарио - люди, от которых во многом зависит будущее спектакля. Конечно, опера поставлена в неожиданном для многих ключе, но я уверен в том, что талантливые люди не могут сделать плохой спектакль».

Заслуженный артист России Александр Лебедев: «Сегодня я просто зритель, а потому могу полностью насладиться мастерством моих коллег, внимательно рассмотреть все нюансы постановки. Да, спектакль неординарный, требующий от зрителей и исполнителей большой самоотдачи. Я исполнял партию Амонасро в концертном варианте «Аиды», хочу сказать, что это два абсолютно разных спектакля. Нынешняя постановка - это остросюжетное действо, которое никого не оставит равнодушным».

Народный артист России Владимир Урбанович: «В концертном варианте оперы я исполнял партию Амонасро. Когда поступило предложение от постановочной группы спеть в новом спектакле, я, подумав, отказался. Мотив отказа - хотелось дать возможность молодым певцам проявить себя. Наверняка премьера покажется интересной широкому кругу зрителей. Во всяком случае, наши солисты - профессионалы, они справятся с любой поставленной перед ними задачей. Ну а все остальное пусть останется на совести постановочной группы.

Заслуженная артистка России Татьяна Зорина: «Мне хотелось поучаствовать в постановке, но меня не взяли. Сказали, что я слишком красивая женщина, а Аида должна быть серенькой мышкой. Кроме того, мне надо было похудеть и покрасить волосы в черный цвет... Мое личное мнение о премьере - от оперы осталась только музыка Верди, остальное все смешалось...

Лидия Бондаренко, исполнительница партии Аиды: «Постановка гениальная, революционная для оперного жанра. Режиссер нашел такие струнки, которые любого могут задеть за живое. Уверена, что публика, глядя на сцену, ни разу не зевнет. Концепция спектакля - зло не побеждает добро. Радамес и Аида по замыслу режиссера не погибают, а просто уходят в другое измерение. Этот поворот полностью меняет представление о некогда так хорошо знакомой опере».