Спектакли  Прожекты
Люди Власти Будни и праздники Не Большой театр

Коммерсант, 22 января 2004 года

Татьяна Кузнецова

Великий диктатор

100 лет Джорджу Баланчину 

Сегодня весь балетный мир празднует столетие главного хореографа ХХ века Георгия Баланчивадзе, ставшего знаменитым под именем Джорджа Баланчина. 

С вершины 100-летнего юбилея жизнь главного балетного автора века кажется этаким неотвратимым поступательным шествием к триумфу. На самом деле судьба Георгия Баланчивадзе выглядит как цепь случайностей: разорвись одно звено, рассыплется все. Если бы 20-летнего юнца с женой, подружкой и парой приятелей не выпустили в 1924-м из советской России на гастроли в Германию, ничего "баланчинского" в СССР ему поставить просто бы не дали. Если бы на этих гастролях ребятам не предложили ангажемент сначала англичане, потом всемогущий Сергей Дягилев (заменивший непроизносимую грузинскую фамилию удобным псевдонимом "Баланчин"), вернулись бы на родину как миленькие. Если бы богатый интеллектуал-американец Линкольн Керстайн не уломал бы хореографа перебраться в США, Жорж Баланчин в перенаселенной балетными людьми Европе перебивался бы случайными постановками в чужих компаниях – его собственная труппа не выдержала конкуренции (злые языки острили, что название хореограф ей выбрал пророческое – "Балет 1933" просуществовал меньше года). И, наконец, если бы Парижская опера, пригласившая Джорджа Баланчина в 1947-м возглавить свой балет, не вернула бы на следующий год привычного ей худрука Сержа Лифаря, работы хореографа, да и развитие французского балета могли бы оказаться совсем иными. 

С 1933 года роль посланца судьбы взял на себя Линкольн Керстайн: он вытащил в США молодого русского не по аристократической прихоти, а захваченный "уникальной возможностью создать американский балет в ближайшие три года". В письме своему другу он высказался более чем решительно: "Я готов жизнь свою поставить на его (Баланчина.–Ъ) талант". И поставил: последующие 15 лет отмечены его беспрестанной борьбой за невиданный для Америки (да и не только для нее) вид искусства – классический балет нового типа. Без сюжета, без костюмов, без декораций, без звездных балерин, без страстей, без трюков, без легкой музыки. Публике предлагалось переваривать Стравинского, Хиндемита, Веберна, в крайнем случае – Баха или небалетного Чайковского, а удовольствие получать от самого танца без всяких примесей. Тут Джордж Баланчин был непреклонен: на бесконечные вопросы "про что ваш балет", отвечал почти как Вирджиния Вулф: "Вы же не спрашиваете, про что эта роза?" 

Коммерческого успеха его балеты (тогда уже были поставлены гениальные "Серенада", "Кончерто барокко", "Четыре темперамента") решительно не имели – публика считала их холодными, скучными, и финансовый крах подстерегал чуть ли не каждое начинание Джорджа Баланчина и его верного спонсора. Впрочем, хореограф не был снобом – десять лет он зарабатывал на жизнь мюзиклами, мечась между Бродвеем и Голливудом. На триумфальную прямую судьба вывела его неожиданно: в 1948-м, когда испускала дух очередная труппа Баланчина–Керстайна под названием "Ballet Society", ее взял на попечение муниципалитет Нью-Йорка, включив в состав городского New York City Centre и предоставив хореографу полную свободу. 

Свой New York City Ballet Джордж Баланчин превратил почти в императорский. Власть его была неограниченной и тотальной. Свой "народ" он муштровал с детства, неустанно контролируя школу при театре и выискивая малолетних звезд (считал, что балерина должна быть юной, и бестрепетно избавлялся от стареющих прим-фавориток). Лично давал уроки в труппе – в полной тишине, щелчками пальцев обозначая ритм. Требовал полнейшего самоотречения: ужасно сердился, когда балерины выходили замуж (считал, что с замужеством они теряют идентичность), а беременность рассматривал как предательство. Воспитывал артистов (скорее – артисток), как Хиггинс – Элизу Дулитл: указывал, как ходить, что есть, что носить, какими духами пользоваться. Не баловал и зрителей: никогда не называл составы танцующих, чтобы ходили смотреть балеты, а не балерин. И запойно ставил: на одноактный балет у него уходило две-три недели. Демократичные американцы с восторгом покорились самодержцу: "мистера B" боготворили все поколения артистов, прошедших через его руки. Построенная им балетная империя выдержала кончину своего основателя: NY-City Ballet и сегодня входит в пятерку лучших мировых трупп. 

Но и весь остальной мир охотно признал его императором: в этом сезоне только совсем уж заштатная труппа не показывает баланчинскую программу. Более ста мировых театров готовят к юбилею гения торжественные оммажи. Выбор балетов практически не ограничен: за 79 лет своей жизни (свои первые опыты ученик Баланчивадзе поставил еще в стенах Петроградского училища) хореограф изготовил 425 постановок – включая цирковой номер на 50 слонов и 50 балерин. Разумеется, и слоны и многие другие поделки "к случаю" до наших дней не дожили, однако сотни три балетов все-таки сохранились. Тут Джорджу Баланчину повезло больше, чем кому-либо во всей балетной истории: его монументальное наследие детально изучено, зафиксировано в записях и на пленках, его бдительно охраняет Фонд Баланчина и наследники хореографа – балерины и танцовщики, которым он завещал свои спектакли. Собственно, балеты Баланчина никогда не пылились в архивах, превращаясь в "наследие",– их ставят бесперебойно, не только к юбилейным датам. Потому что до сих пор не родился хореограф, знающий технологию и законы классического танца лучше Джорджа Баланчина и умеющий столь же остроумно и радикально их изменять. 

Русский курьер, 22 января 2004 года

Светлана Наборщикова

Пигмалион и его Галатеи

День рождения Джорджа Баланчина

Творчество великих людей принято периодизировать, и Баланчин здесь не исключение. В многотомном американском баланчиноведении помимо глобальной периодизации на русский, европейский и американский периоды говорится о периодах Стравинского и Чайковского, периодах "до" и "во время" New York City Ballet, периодах неоклассики и авангардизма и т.д. Однако была в жизни мистера Би периодизация иного, не теоретического рода. Ею он всегда занимался сам и выстраивал, так, как считал нужным. Каждый отрезок его жизни был связан с женщиной, которую он любил и творил, как Пигмалион Галатею. С той разницей, что у Пигмалиона был один объект для творчества, а Баланчин только официально был женат четыре раза. Все его возлюбленные (по крайней мере известные биографам) были балеринами. Всем им он дарил самое драгоценное, что у него было - свои балеты: ставил новые, переделывал старые, а затем, исчерпав возможности модели, оставлял ей нажитое имущество и уходил к новой Галатее. Не любитель сюжетов, он мистическим образом воплотил историю своих увлечений в одной из самых пронзительных своих вещей - "Серенаде". Юношу, к которому тянет руки упавшая партнерша, медленно и неотвратимо уводит другая. Уводит так же мерно и торжественно, как в раннем балете "Аполлон Мусагет" поднимается на Парнас молодой Аполлон и с ним юные музы. О своих музах и непростых с ними отношениях Баланчин, как истинный джентльмен, молчал, но благодарные дамы писали воспоминания, Они мгновенно становились бестселлерами и благодаря им история Пигмалиона и его возлюбленных стала известна в подробностях.

Первую музу Георгия Баланчивадзе звали Тамара Жевержеева . Позже, у Дягилева, где его перекрестили в Джорджа Баланчина, ее фамилия звучала как Жева. Они поженились в полуразрушенном гражданской войной Петрограде. На венчании в часовне бывшего Императорского театрального училища 18-летний жених был во фраке, взятом из оперного гардероба Мариинского театра, а 16-летняя невеста - в платье, сшитом из кружевной занавески. В период жениховства юному Жоржу пришлось бороться за свою любовь не с кем-нибудь, а с Маяковским. Поэт и женолюб приметил прехорошенькую, похожую на лисичку Тамару во время гастрольной поездки в Москву, но, отужинав с девушкой, отпустил ее к измученному ревностью поклоннику. Чувством к Тамаре напоен романтический этап творчества Баланчина. В зрелые годы он избегал открытой эмоциональности, но тогда, голодный и влюбленный, ставил на мелодичнейшую, на грани кича, музыку Рубинштейна и Фибиха . В ранних миниатюрах, коробивших академистов откровенной эротикой, с риском для карьеры танцевала одноклассница Баланчина, зеленоокая солистка Мариинки Александра Данилова. На выпускном вечере Жорж написал ей в альбом нотную строчку - начало арии Ленского: "Я люблю вас...", но любовь получила продолжение уже в эмиграции, когда Баланчин стал хореографом в антрепризе Дягилева. Данилова пишет об этом времени как о тревожном, но прекрасном. Прекрасное оказалось связано с любовью и творчеством (длинноногая Данилова была бесподобной Терпсихорой в "Аполлоне"), тревожное - с характером Жоржа. Он не развелся с Тамарой, так как свидетельство о их браке осталось в России, и лишил Шуру возможности щегольнуть в белом свадебном платье; дарил ей серьги из ляписа, находя их красивее бриллиантовых; в свободные вечера предпочитал играть дома на рояле, а не вести подругу в дансинг. К тому же рядом был монстр Дягилев, отчаявшийся сделать Баланчина своим любовником, но упорно приглашавший его обедать - одного, без Даниловой.

Больше таких ревнивых антрепренеров хореограф не имел. Главным интересом его американского патрона - промышленника и мецената Линкольна Керстайна - было создание американского балета. 30-летний Баланчин приплыл в Америку в одиночестве и приступил к организации школы. Ученицы боготворили элегантного и любезного педагога настолько, что он вынужден был вернуть их на землю. "Я не Бог, - сказал он самой восторженной, - и спускаю воду в туалете по той же причине, что и вы". Заокеанские музы, даже самые известные, поначалу его не зажигали. Знакомство с обворожительной танцовщицей Джинджер Роджерс, чьим дуэтом с Фредом Астером он восхищался, завершилось разочарованием. На вопрос, не желает ли она шампанского, Роджерс попросила пива, а с этим демократическим напитком изысканная дама Баланчина не рифмовалась. В конце концов 35-летний хореограф обрел вдохновение в союзе с 19-летней американкой немецкого происхождения Бригиттой Хартвиг, по западной балетной традиции именовавшейся по-русски - Верой Зориной. Вера была начинающей актрисой мюзиклов и музыкального кино. Баланчин - сочинитель танцев в ярких голливудских продуктах - сделал ее звездой. Ей мы обязаны его бродвейским периодом, блестящим и искрометным, как брызги шампанского.

Окончательно Баланчин освоился на новой родине в 1946 году. К тому времени он не только полюбил вестерны как образчик чистого жанра, а также ковбойские рубахи и шнурки вместо галстука, но, по собственным словам, "женился на Америке". Америку олицетворяла 20-летняя Мария Толчиф, чей отец был индейцем из племени навахо. Из неопытной танцовщицы он изваял совершенную балерину и подарил ей один из своих шедевров - загадочную "Шотландскую симфонию". Расстались они по прозаической причине - Баланчин не хотел детей. Интересно, что когда его бывшие жены выходили замуж и рожали, он первый звонил им и нес подарки младенцам. Но пока они были его музами, он воспринимал желание иметь детей как предательство его и балета. Танцовщица-мать, обретшая определенный жизненный опыт, уже не питала его фантазию. Он стремился начать с чистого листа, и каждая следующая муза-жена была моложе предыдущей.

В 1952 году Баланчин сыграл свадьбу с 23-летней Тана-киль Леклерк, и этот брак, длившийся 17 лет, стал самым долгим в его матримониальной истории. Повод был не творческим, а человеческим. В разгар карьеры Танни заболела полимиэлитом и оказалась парализованной. Баланчин трогательно о ней заботился, готовил ее любимые блюда, брал отпуска, чтобы доставить ей удовольствие - написать совместную биографию их любимицы, огромной бело-рыжей кошки Мурки, но в итоге попросил развод. В его судьбе возникла женщина, которой суждено было стать самой большой и самой горькой его привязанностью.

17-летняя Сюзанна Фарелл, пожалуй, наиболее точно отвечала его идеалу балерины. "Скорость гепарда, ум дельфина и профиль Нефертити", -охарактеризовал он ее достоинства репортеру. Фарелл была божественно музыкальна, сосредоточена, тонка и высока и казалась еще выше из-за длинных ног и шеи. Даже в достаточно рослой труппе у нее не было соответствующего партнера, и Баланчин выписал из Дании высокого, фактурного красавца Питера Мартинса , ныне арт-директора NYCB. Более того, он сам стал ее партнером в специально сделанном для нее балете - "Дон Кихоте" на музыку Николая Набокова. К тому времени мистер Би уже более 50 лет не выходил на сцену, но для Фарелл сделал исключение: появился в образе Дон Кихота и публично преклонил колено перед новой Дульцинеей. Ему было 65, Фаррелл - 22, но он твердо решил жениться. Постановочные обязательства призвали его в Гамбург, и в эти несколько недель случилось непоправимое. Сюзанна вышла замуж за своего ровесника, артиста труппы Пола Меджия . Косвенно в этом браке оказался повинен и сам маэстро. В свое время, когда юный Пол слишком активно посещал "голубые" вечеринки, мистер Би по-отечески посоветовал ему не изменять природе. Мог ли он знать, что проснувшаяся природа увлечет Пола к обожаемой Сюзанне...

Баланчин был совершенно разбит, друзья признавались, что никогда не видели его в такой депрессии. Фарелл покинула труппу и вернулась лишь спустя шесть лет. Мистер Би уже болел, мучился приступами гипертонии. Острота утраты, по-видимому, притупилась и любовный пыл уступил место платоническому восхищению женским совершенством в облике Сюзанны. Ей он посвятил свой последний балет - "Моцартиану", которую давали в паре с финалом "Патетической симфонии" Чайковского. На заключительном аккорде мальчик гасил свечу и театр погружался в непроницаемый мрак. Однако мысли о смерти не помешали Баланчину благословить на тяжко-прекрасный балетный путь последнюю свою протеже, сегодня приму-балерину NYCB - Дарси Кистлер. Эта 19-летняя девушка была последней, кто говорил с ним накануне его кончины.

Галатеи мистера Би - Тамара Жева, Александра Данилова, Мария Толчиф, Танакиль Леклерк и Сюзанна Фарелл - отдали ему последние почести с элегантностью, наверняка им бы одобренной. В полной тишине гроб опустили в могилу, и каждая бросила вниз белую розу.

Ведомости, 22 января 2004 года

Анна Галайда

Первая сотня

Сегодня балетный мир отметит юбилей Джорджа Баланчина

Три балета Баланчина - "Аполлон", "Серенада", "Блудный сын" - показывает сегодня вечером New York City Ballet. Королевский балет Великобритании чуть варьирует программу - "Блудный сын", "Агон" и "Симфония до мажор". В Мариинском театре к сегодняшнему дню подгадали возвращение на сцену Ульяны Лопаткиной, которая выйдет в баланчинских же "Бриллиантах". Все балетное человечество отмечает 100-летие со дня рождения Джорджа Баланчина.

В наши дни ни один уважающий себя театр мира не может обойтись без этого имени - эстет и интеллектуал, друг Стравинского и Одена, Баланчин стал тем хореографом, кто в ХХ в. пересоздал образ классического танца. "Отменив" бесконечные сказочные истории и вместе с ними подробную и непонятную пантомиму, он все полномочия в балете вернул танцу. Для современного балетного человека не уметь разговаривать на его профессиональном языке недопустимо.

При этом никаких революций Баланчин не устраивал: еще с юности, когда он сбежал из постреволюционного Петрограда с одним чемоданом театральных костюмов, хореограф ненавидел катаклизмы и во всех интервью рассказывал о своем преклонении перед Петипа и Ивановым, создателями хрестоматийной балетной "основы основ" - "Лебединого озера". А его спектакли до сих пор называют грезами об утраченном русском императорском балете.

В спектаклях старых классиков Баланчин (тогда еще Георгий Баланчивадзе, танцовщик бывшего Мариинского театра) был первоклассным исполнителем гротескных партий - т. е. ролей, требующих от исполнителя быстроты и мобильности. Именно эти качества стали определяющими в стиле Баланчина-хореографа. "В России и Европе "Лебединое озеро" теперь еле-еле движется, как будто танцовщики боятся рассыпаться", - говорил он, заставляя своих танцовщиков нестись в немыслимом темпе под джазовые синкопы. И сам передвигался по жизни в своем излюбленном темпе allegro vivace: ставил танцы в спектаклях Метрополитен-оперы, в голливудских фильмах и бродвейских мюзиклах, а для своей труппы создал 148 балетов.

С детства осознав, что поэзия балета основана на прозе каторжного труда, Баланчин привык работать с фантастической скоростью, не боялся цитировать самого себя - и создавал шедевры, которые, вопреки его собственным прогнозам, остаются столь же популярными, как "Жизель" и "Лебединое озеро". Многие годы стесненный в средствах, он довел до минимума бюджет спектаклей, ограничиваясь в декорациях слегка подсвеченным задником, а в костюмах - тренировочными трико, которые с легкой руки Баланчина превратились в самую популярную форму балетной "одежды".

Проведя всю жизнь в репетиционных залах и встретив там же всех пятерых своих жен, Баланчин продолжал ставить балеты почти до самой смерти. "Мы, если можно так выразиться, звери особой породы со своим образом жизни. Никто не спрашивает у лошади, что она делает целый день. Я - танцовщик телом, душой и умом. Так я и живу. Мое дело - балет, об остальном я не думаю", - говорил Баланчин.

Время новостей, 22 января 2004 года

Анна Гордеева

Тот, кто назывался George Balanchine

Сто лет назад родился Георгий Баланчивадзе

Родился в Петербурге, учился в Петербурге, но в ХХ веке там почти не пригодился. Уехал в 1925-м - сначала к Дягилеву (последний всплеск знаменитой антрепризы; "Аполлон Мусагет" и "Блудный сын"), потом в Штаты. Америка тогда была местом хлебным и нетребовательным - европейские гастролеры ее беззастенчиво "чесали", не стесняясь набирать в статисты людей не учившихся ничему и никогда. Баланчин огляделся, создал школу и вырастил труппу.

Не случайно его театр (ныне называющийся New York City Ballet) возник именно в Штатах. Дело, начинающееся с самого начала, жизнь на этаком хореографическом фронтире, выращивание урожая на прежде непаханой земле - эта участь могла бы напугать любого балетного человека (традиция для людей танца - святое), но не того, кто стал Джорджем Баланчиным. Он по натуре был изобретателем - изобретателем новой пуантовой техники (революция, равная той, что Пушкин совершил в литературе), изобретателем поэтики, а пробовать новое дело лучше там, где нет древних границ.

Старый театр кружился около сюжета, украшал сюжеты, умилялся их привычному идиотизму. Баланчин пестрый скарб засунул в дальний сундук. Его балеты были декларативно бессюжетными - либретто к ним не прилагалось. Но "где женщина и мужчина на сцене - там сюжет", а Баланчин как никто умел выстраивать дуэты. И везде - от мрачной "Серенады" до ликующей "Симфонии до-мажор" в его балетах балерина и танцовщик ведут весьма содержательные диалоги.

При этом вот что важно - Баланчин, отъехав в свою Америку, будто отодвинулся от европейского балета, весь ХХ век интересовавшегося в основном мужским танцем. В Опере правил бал Лифарь; превозносили Нуреева; молились на Бежара. Баланчин смотрел на это издалека - и в течение полувека ставил танцы для балерин. Женщинами он распоряжался как сдержанный в манерах тиран - сам выбирал духи для любимиц в труппе, когда лучшая балерина вышла замуж - на следующий день уволил ее вместе с мужем. Но при этом сочинял такие танцы, что буквально дарил балеринам бессмертие - и благосостояние, потому что завещал все свои сочинения каждой из них (так возник фонд Баланчина).

Он был благодарен Америке, давшей ему возможность выразить себя в полной мере, и не стеснялся воспевать воздух городской Америки (Who cares?) и душу Америки ковбойской ("Симфония Дальнего Запада"). Он сочинил дивный, насмешливый и патетический одновременно, балет "Звезды и полосы". И навсегда стал образцом страсти к работе, к открытиям и к свободе творчества. Когда в девяностых все эти страсти стали цениться и у нас в стране, здесь появились баланчинские балеты.