Культура, 20 марта 2003 года
Светлана Новикова
Маквала Касрашвили: "Любовь я
принесла в жертву профессии"
"Она никогда не кричит о
себе", – сказала мне о Маквале
КАСРАШВИЛИ одна из ее коллег. Почти год
я звонила Маквале Филимоновне в
надежде на интервью, но каждый раз у нее
возникали причины для переноса встречи.
А мы уже знали друг друга. Знакомство
произошло в доме Аллы Демидовой, куда
Касрашвили приехала с их общим
любимцем пекинесом Микки. Когда одна из
актрис уезжает из Москвы, пес
переселяется к другой. "У Маквалы –
золотое сердце", – говорит Алла
Сергеевна... Она и на самом деле не
только превосходная певица, но и
красивый человек. Год назад в жизни
примадонны произошло неожиданное
событие: она стала управляющей оперной
труппой Большого. Мы беседуем в ее
рабочем кабинете.
– Маквала Филимоновна, трудно было
дать согласие занять эту должность?
– Когда наш директор Анатолий
Геннадьевич Иксанов и музыкальный
руководитель Александр Александрович
Ведерников мне это предложили, я даже
испугалась и воскликнула: "Но я хочу
еще петь!" Они посмеялись и сказали:
"Да пойте, сколько хотите". И
пояснили, что как раз желали бы видеть
на месте управляющего действующего
певца...
– Видимо, они полагались на вашу
деликатность, столь необходимую для
жизни театрального коллектива. Сложно?
– Это очень ответственная работа. К
каждому певцу нужен свой подход.
Довольна, что не одна отвечаю за труппу,
а вместе с Ведерниковым. Все решаем
вместе. Но последнее слово за ним.
– Мне кажется, по природе своей вы
адвокат, а не прокурор?
– Лия Могилевская, мой
концертмейстер, действительно
говорила, что мне надо было стать не
певицей, а адвокатом, что я всех защищаю.
Не могу огорчать человека. Сама знаю,
как певцу больно слышать что-то
отрицательное. Но мы все не видим и не
слышим себя. Каждому нужен друг или
педагог, который контролировал бы его.
– Борис Александрович Покровский
говорил: чтобы быть хорошим певцом,
мало иметь голос, нужна чистоплотность
души, нужна совестливость…
– Спасибо, что вспомнили моего
великого учителя. Преклоняюсь перед
ним. Он воспитал меня как актрису. С ним
я сделала Татьяну, Наташу Ростову,
Полину в "Игроке". Это он дал мне
спеть Тоску, хотя все были против,
опасаясь, что я могу потерять свой
голос на этой труднейшей партии. И я
стала ее петь. Была застенчива и
скованна, а он сумел раскрыть мое нутро.
– В Тбилисской консерватории вас
услышал и пригласил на прослушивание в
Большой театр Анатолий Орфенов. Он был
тогда в той должности, которую сейчас
вы сами занимаете. А вам удалось кого-то
открыть и привести в Большой?
– Есть, конечно, певцы, которых я
приметила и хотела, чтобы они пели у нас.
Солистка Воронежского театра Ирина
Макарова, например, уже работала на
нашей сцене, и, думаю, не в последний раз.
– Перешел ли театр на контрактную
систему?
– Делаем это постепенно. Все
упирается в финансы. Но перед каждой
постановкой устраиваем прослушивания
певцов и заключаем с лучшими, откуда бы
они ни приехали, контракты. В нашей
последней премьере "Похождения
повесы" Игоря Стравинского
большинство исполнителей –
приглашенные. Главную героиню Энн
потрясающе поет солистка "Геликон-оперы"
Елена Вознесенская. Спектакль
прекрасно поставил и оформил Дмитрий
Черняков. Дирижирует петербуржец
Александр Титов. Эта постановка,
уверена, – большая удача театра.
– Сколько солистов в оперной труппе?
– Шестьдесят шесть. Контрактная
система стимулирует естественный
отбор лучших. Мы думаем о том, чтобы
творческие люди, соответствующие
уровню Большого, в которых театр
нуждается, получали хотя бы половину
того, что артисты их уровня имеют на
Западе.
– Какова средняя зарплата певца?
– Около трех тысяч рублей. Надеемся,
она повысится в связи с решением
Президента дать театру дотацию. За
каждый спектакль мы получаем еще и
гонорар. Максимальная ставка – 16 с
половиной тысяч рублей, а минимальная
– в десять раз меньше. Для Запада это
мизер.
– Почему такой разный уровень
спектаклей – с одного хочется сбежать,
а на другом испытываешь наслаждение,
правда, нечасто?
– Это зависит от совокупной культуры
исполнителей – певческой, актерской,
музыкальной... У нас замечательные
певцы. Но, бывает, на сцену выходит
совсем пустой артист – без вдохновения,
без понимания образа, не умеющий даже
костюм носить. И спектакль сразу
рушится, хотя и сделан прекрасным
режиссером. Он не зажигает, не
происходит обмена энергетикой.
– Что произошло? Когда-то в Большом
был и большой стиль…
– Я много езжу по миру и вижу, что
уровень любого оперного театра то
падает, то вновь поднимается. В Большом
снижение уровня произошло, видимо,
потому, что стало мало личностей. Одно
время молодых брали, лишь бы они умели
петь, и сразу выпускали на сцену. Но в
опере одно пение мало что значит. Нужно
создавать еще и образ. Но не могу с вами
полностью согласиться. Большой стиль –
это и наши последние работы: "Турандот",
"Похождения повесы" и
классические постановки, если в них
заняты по-настоящему талантливые люди.
Недавно мы с Ведерниковым пригласили
знаменитого баса Паату Бурчуладзе
спеть Бориса Годунова, и спектакль имел
огромный успех. 14 июня у нас состоится
творческий вечер этого выдающегося
певца.
– Могли бы назвать имена молодых
дарований?
– Пожалуйста. Екатерина Василенко,
Ирина Самойлова, Лолита Семенина, Ольга
Чернышева, Андрей Дунаев, Михаил
Казаков, Николай Казанский, Вадим
Лынковский…
– Владимир Атлантов рассказывал
мне перед отъездом за границу, что на
собрании кто-то бросил ему из зала, что
он-де не ту ноту взял. Его это очень
оскорбило. Но не ошибается только тот,
кто не работает, не так ли?
– Атлантова просто обидели, что
непозволительно. Даже гении ошибаются.
Все мы живые люди. Каждый может
неудачно сыграть или взять не ту ноту.
Может поперхнуться, разволноваться,
быть простуженным… Голос – инструмент
тонкий. А спектакль всегда –
эмоциональная нагрузка. В одном солист
поет сорок минут, в другом – и полтора
часа, а это как недельная работа у
станка. Певцов надо холить и лелеять.
– А если они теряют форму?
– Надо разобраться, в чем дело. Но не
ранить. Когда я пела в спектакле, Лия
Могилевская всегда была рядом со мной
за кулисами. Если что-то случалось не
так, она сразу мне ничего не говорила, а
только подбадривала: "Молодец, все
хорошо". На следующий день, когда
эмоции остынут, я спрашиваю ее, а что не
так? И мы начинали разбирать, почему что-то
не получилось, хотя для слушателя все
прошло и незаметно. Так и я подхожу к
коллегам.
– Маквала Филимоновна, ваша
блестящая карьера может быть примером
для молодых. Когда вы начали петь?
– В двенадцать лет знала уже многие
оперные партии наизусть, и даже мужские.
Жили мы в Кутаиси. Я слушала радио, по
которому тогда чаще всего звучала
классическая музыка, и пела вместе с
исполнителями мелодии, которые мне
нравились. Много позже поняла, что
подражала Карузо, Ланца, Джильи,
Анджапаридзе… Тогда же услышала "Золушку"
Россини в исполнении Зары Долухановой
и была потрясена красотой ее голоса… В
тринадцать лет начала учиться в
Кутаисском училище. Но за четыре года
чуть не потеряла голос: пела в любом
состоянии, даже простуженная, к тому же
меня постоянно возили выступать на
разных собраниях…
– Как оказались в Тбилисской
консерватории?
– Моя подруга поступила туда в класс
Веры Давыдовой. Я тоже поехала – меня
приняли на подготовительное отделение.
Но я мечтала о классе Давыдовой. Вера
Александровна, узнав об этом, сказала:
"Зачем она мне нужна – безголосая".
– Вы ее уговорили?
– Сидела у дверей ее квартиры и
рыдала. Она сжалилась и взяла в свой
класс. Через год голос вернулся. Я не
только не пропустила ни одного своего
урока, но и сидела на других, все
впитывала в себя. Тогда появилась
пластинка с записями Ренаты Тебальди.
Выучила арию Баттерфляй, подражая
выдающейся итальянке. Пришла и спела
Давыдовой. Произошло чудо: голос,
спрятанный глубоко, вдруг зазвучал
легко, мягко и естественно…
– Как-то вы сказали, что не любите
голубых ролей. Наверное, потому, что все
искусство построено на страдании, а
если оно есть, то есть что петь и что-то
выражать?
– Конечно.
– Много сами страдали?
– Много. И с самого детства. У матери с
отцом были сложные отношения. Отец
любил женщин. Мне было семь лет, когда
мама выгнала его. Помню, бежала за ним
босиком по глубокому снегу… Он нас
бросил и перестал помогать. Мама
осталась с двумя детьми, работала до
ночи, а на мне было все хозяйство. Она
запрещала выходить из дома,
разговаривать с мальчиками. Когда в
тринадцать лет кто-то объяснился мне в
любви, я его даже избила.
– Не сказалось ли суровое
воспитание на вашей личной жизни?
– Сказалось. Ходила по Тбилиси с
опущенной головой. Однако пришло время
– и вспыхнула первая любовь. Но он не
хотел, чтобы я пела. А с 5-го курса меня
взяли в Большой.
– Как это случилось?
– Когда пришел вызов из Москвы, меня
все собирали в дорогу. Мама дала
цигейковую шубу, Давыдова – красивый
теплый шарф. А с Важей Чачавой мы бегали
по проспекту Руставели и искали мне
сапоги, купили югославские… Со мной
поехала сама Вера Александровна. На
прослушивании я спела арии из "Богемы"
и "Тоски". Через несколько минут
мне сказали, что я зачислена в
стажерскую группу Большого театра.
Какое это было счастье!
– Ваша Тоска ради любви способна на
все. А вы?
– Ради любви я не могла бросить
профессию. Правда, в Москве скоро вышла
замуж – влюбилась за неделю. У него
было техническое образование, но он
знал литературу, поэзию. Дарил
прекрасные цветы. Все это длилось три
месяца – и любовь угасла… В жизни я
дважды любила очень сильно. Так Бог
послал.
– Вы, как говорят в театре, никогда
не просили никаких партий, не
настаивали, чтобы на вас ставили
спектакли. Это так?
– Если что-то мне надо, я могу
попросить, например, сделать иной фасон
костюма. Но ничего не требовала. Это
верно.
– Но вы обратились однажды к
министру культуры Демичеву?
– В 1975 году прошли гастроли Большого
в Метрополитен, где я спела Татьяну.
Рецензии были прекрасные. Через четыре
года Мет приглашает меня петь Татьяну
вместе с Юрием Мазуроком уже в их
постановке. Контракт был подписан, как
вдруг сообщают из Госконцерта, что
театр не отпускает меня… Муж моей
подруги знал помощника Демичева, и
через него я и попала к министру. Тот
меня выслушал и сказал: "Вы полетите".
Я спела в Нью-Йорке и получила
приглашение на следующий сезон...
Интрига была в том, что одна наша
ведущая певица хотела сама петь в Мет...
– В те годы зарубежные контракты
имели всего пять солистов Большого –
Елена Образцова, Владимир Атлантов,
Юрий Мазурок, Евгений Нестеренко и вы.
Где пели после Америки?
– В Ковент-Гарден, куда меня
пригласили в 1980 году на партию Донны
Анны в моцартовском "Дон Жуане".
Пела ее в течение трех сезонов. А потом
исполняла там Вителлию в опере Моцарта
"Милосердие Тита". Критики писали,
что это "моцартовская леди Макбет",
называли меня моцартовской певицей.
– В Большом исполняли Моцарта?
– Пела Графиню Альмавиву в "Свадьбе
Фигаро", когда была стажером.
Костюмная роль, белый парик, кринолин.
Меня никто не мог узнать. И первая
статья обо мне появилась в газете
Большого театра, где Галина Вишневская
лестно высказалась о моем
профессионализме.
– Отечественные же критики считают
вас вердиевской певицей. Вы ведь поете
не только Аиду, но и Амнерис?
– Впервые пела Аиду в Мюнхене в 1984
году, причем без оркестровой репетиции.
Импресарио позвонил мне за четыре
месяца до спектакля и спросил: "Аиду
споете?" – я ответила "да". И
выучила партию. В Мюнхене прошла ее с
дирижером Нелло Санти. После спектакля
он спросил: "Откуда вы взялись?"–
"Из Москвы", – ответила я и
добавила: "Маэстро, я впервые пою
Аиду". "Что вы меня разыгрываете?"
– возмутился он. Через год я открывала
сезон "Аиды" в "Арена ди Верона".
Так захотел Санти... Три года назад
спела и Амнерис. Сначала в Нью-Джерси, а
потом и в Москве.
– За годы карьеры вы поменяли
репертуар и стали драматическим
сопрано. Это сознательно?
– Конечно. Чем разнообразнее
характеры, тем интереснее работать.
Люблю партии из немецких опер –
безвольную Хрисофемиду из
штраусовской "Электры", ее я
исполняла в Торонто, страстную
Иродиаду из "Саломеи" того же
Штрауса, а также властолюбивую Ортруду
из вагнеровского "Лоэнгрина". Две
последние пела с Гергиевым… Мне
довелось работать с самыми выдающимися
музыкантами мира. С Ростроповичем
исполняла бриттеновский "Военный
реквием", с Пендерецким 14-ю Симфонию
Шостаковича…
– Вас ждут, знаю, в Японии вести
мастер-классы. Поедете?
– Надеюсь. В августе буду работать в
жюри III Международного конкурса Елены
Образцовой в Петербурге, куда приедут
такие знаменитости, как Джоан
Сазерленд, Рената Скотто, Федора
Барбьери, Ричард Бонинг… Там я тоже
буду искать молодые голоса для
Большого театра.
|
