|
|
"Дорогой", лето
2002 года
Марина Радина
Профессия ПРИНЦ
Аплодисменты раздаются сразу, еще до
того, как он сделает на сцене хоть одно
движение. Поклонницы ходят «на
Цискаридзе» не только потому, что он –
танцор от Бога. Редкой красоты сложение,
внешность принца, о котором можно
только мечтать…
Балет он увидел в три с половиной года
и заболел им. Закончив в Тбилиси первый
класс, три года поступал в Московское
хореографическое училище, а по
окончании его тут же был принят в
Большой театр. В восемнадцать лет
Николай танцевал сольные партии на
главной сцене страны. В двадцать три
получил звание Заслуженного артиста
России, а в двадцать семь стал чуть
ли не самым молодым Народным артистом
России и лауреатом Государственной
премии. Свой двадцать восьмой год он
встретил в Париже, где танцевал на
сцене «Гранд-Опера» как приглашенная «звезда».
Белые стены столовой, голубая с
сиреневым оттенком кухня, на стене
черно-белый портрет Одри Хепберн, на
обеденном столе яркое пятно – салфетки-подставки
в кроваво-красной гамме с фотографией
тяжелого сценического занавеса с
золотыми кистями. Николай говорит: «Да,
не подходит по цвету, но они мне очень
дороги – это подарок "Гранд-Опера". Мы
начинаем обсуждать театр. Николай
упрекает наших зрителей: сегодня
совсем разучились ходить в театр,
воспитание не то. Я соглашаюсь.
Воспитание – это семья.
- В Грузии многие гордятся своим
происхождением...
- Да, у грузин это есть. Многие
объявляют себя князьями, это очень
смешно. У нас много определяют фамилии,
они практически все переводятся, имеют
значение. Ну, а моя – Цискаридзе – она
простая, крестьянская, «от сохи».
Просто очень красивая. У нее два
значения: «цискари» утром – это заря,
вечером – первая звезда. И все детские
передачи в Грузии назывались «Цискара».
В начале дня – вроде «Будильник», а
вечером «Первая звездочка»: раз она
появилась, значит, детям пора спать.
- Среди ваших родственников –
знаменитый кинорежиссер Тенгиз
Абуладзе, автор «Покаяния». Это в какой-то
мере предопределило вашу судьбу?
- К сожалению, талант не передается по
наследству. Как говорила Фаина
Раневская, «это такая бородавка, если
она села на человека, ее уже не сведешь».
Генетика определяет внешний тип
человека, а семья формирует его
поведение, взгляды, какой-то вкус
прививает. В этом плане мне повезло, я
жил в слишком хорошем месте для
Советского Союза, вырос на благодатной
почве, в достаточно вольной семье.
А Тенгиз Абуладзе мне седьмая вода на
киселе, он был кузеном моей мамы и,
кстати, Абуладзе – фамилия княжеская,
из рода, близкого к Багратиону. Я часто
бывал в его доме, когда был маленький,
это был конец 70-х, начало 80-х годов.
Когда снималось «Покаяние», все
проходило на моих глазах: первый
сценарий читался дома, передавался из
рук в руки, люди переписывали его. Помню,
когда фильм вышел, его запретили, он год
пролежал на полке. А первых зрителей на
какое-то время посадили в тюрьму. Потом
произошла забавная история. Мне было
лет одиннадцать. Первую «Нику» дали за
«Покаяние», и я был очень счастлив.
Поскольку меня на грузинском зовут
Ника, я подумал: «Надо же, мало того, что
в честь меня назвали такую премию, еще и
вручили близким людям!».
- Видимо, имя богини победы оказалось
для вас счастливым – вы покорили Париж.
- Одно то, что туда позвали –
колоссальный успех. А еще прекрасные
отзывы.
- Ждут ли русских танцовщиков на
Западе?
- Ни в коем случае, нигде не ждут. У нас
школа была бесплатная, все делалось на
государственной основе (мое поколение
это еще застало). Раз в области балета
мы должны были быть впереди планеты
всей, талантливых детей искали по всей
стране. У нас практически все звезды из
«тьмутаракани». Москва и Петербург не
могут народить такое количество
талантов, а балет – это, помимо светлой
головы, физический дар. У нас было около
30 хореографических училищ, а в той же
Франции их 2-3.
- Но, если у наших артистов такая
хорошая подготовка, почему им нет места
на Западе?
- Потому что их переизбыток. Сейчас
все рванули на Запад. Раньше был один
Нуреев! Как же, из-за железного занавеса
человек, там же медведи ходят, а он
танцует. А теперь каждый второй, и все
танцуют. А главное, русские очень «умные»:
например, девочка стояла в пермском
кордебалете, а пишет в резюме, что она
звезда Большого театра.
- Вы танцевали почти перед всеми
известными политиками и правителями
мира…
- Да, началось это с хореографического
училища, потому что школа стояла в
списке достопримечательностей Москвы.
Когда приезжал какой-нибудь генсек или
королева, обязательно
утром рано их везли в хореографическое
училище. Там давали концертик, водили
по классам, потом везли в Оружейную палату, потом
переговоры, Георгиевский зал, все
обнимались, а вечером – Большой театр.
Наше училище было режимным учреждением,
и такие «показы» проходили чуть ли не
каждую неделю.
- Значит, выступать перед сильными
мира сего у вас вошло в привычку?
- Мы это не воспринимали как что-то
необычное. Просто тот класс, в котором я
учился, вел один из самых великих
педагогов России Петр Антонович Пестов.
И когда кто-то приезжал, «головкинские» девочки и «пестовские»
мальчики всегда были наготове: делали
какой-то мини-станочек, кто-то танцевал.
Это был своеобразный протокол.
- У вас это продолжается и сейчас,
когда кто-то приезжает, то в Большой
театр ведут на спектакль с Цискаридзе.
- Ну не совсем так, хотя приятно,
конечно, что кому-то это интересно.
- Для вас спектакль обычный и «придворный»
одно и тоже?
- Как это одно и тоже? На «придворный»
в театр еле пройдешь, тебя ощупывают с
ног до головы! А как они разговаривают,
эти охранники, как себя ведут!…
- Вы знакомы с проектом реконструкции
Большого театра?
- Говорят, его закроют только на один
год, когда будут менять все внутри.
- А если закроют театр, вы уедете?
- Не знаю, но я не хочу танцевать в
филиале. У нас вот есть спектакли в КДС (Кремлевский
Дворец съездов), для меня и это уже
трагедия. Не хочется свою единственную
жизнь тратить на сцену КДС.
- Почему солисты Большого так не любят
эту сцену?
- Ну, пока добежишь до зрителя…
- В этом сезоне руководство театра,
озабоченное несанкционированным
использованием торговой марки
Большого, запрещает своим артистам
ездить на индивидуальные гастроли,
представляясь «солистами Большого
театра». Вы на свои гастроли выезжаете
как солист, премьер Большого театра?
- Естественно, я же премьер Большого
театра. У меня это звание никто не может
отобрать. Единственное, мы не имеем
права ставить в афише «Звезды Большого
театра».
- А премьер – это звание, должность?
- У меня должность танцовщик-премьер,
так записано в контракте, это то, что в
Париже называется «этуаль» (l'etoile), «принсипал»
(principal).
- Интересно ли вам исполнять разные
прочтения одной и той же постановки,
роли?
- Конечно. Скучно стоять на одном
месте. Есть актеры, на которых я вот уже
десять лет смотрю и знаю, сейчас он
повернет голову, а через две минуты
сделает такой шаг. Может быть, они
хорошо танцуют, и кому-то нравятся, но я
умирать начинаю от этого. Я всегда сам
для себя стараюсь что-то придумать и
люблю танцевать с артистами, которые
тоже стремятся поэкспериментировать,
пошутить и сделать что-то такое, чтобы
посмотреть –
расколешься ты или нет в какой-нибудь
трагической сцене. Например, на каком-то
из спектаклей «Пиковой дамы» в один из
самых драматических моментов я схватил
Илзе, а она вместо того, чтобы сделать
зверское выражение лица, изобразила
страстное – она хочет меня и любит.
Я в первые секунды опешил, а потом
после спектакля мы очень смеялись. Она
говорила: «Ты бы видел в эти секунды
свое лицо!». Потом быстро собираешься и
начинаешь это отыгрывать. А когда я
знаю точно, что вот сейчас я ее подниму,
а она закатит глаза... Ну и что? Ну, я так
20 лет ее и проношу из угла в угол.
- Можете ли вы как-то повлиять на выбор
партнерши по спектаклю?
- Ну, сейчас, когда я получил все
возможные «похоронные» регалии, и меня
обязаны хоронить в Белом фойе, да. А
раньше – нет.
- Часто говорят о противостоянии
питерской и московской школ балета. Но
вы танцуете на
сцене Мариинского театра, даже ездили с
ним на гастроли. Мариинка периодически
гостит в Москве. Так все-таки это
противостояние или взаимодействие?
- Меня в Мариинский приглашают
постоянно на протяжении уже 7 лет. Но
мне нельзя там жить, мне и в Москве-то
очень тяжело зимой, а в Питере – совсем
плохо. Еще в детстве, когда мама решала,
куда меня отвезти – в Ленинград или в
Москву, к столице ее склонил только
климат. А что касается соперничества –
это все раздуто прессой… На самом деле,
существует единый русский балет.
Несмотря на то, что я грузин, Фарух
Рузиматов – татарин, Алтынай
Асылмуратова – казашка, все мы русские
танцовщики. Естественно, что города
накладывает отпечаток на наше
исполнение. Москва – купеческая,
Петербург – более холодный и более
изысканный. Например, актеры часто дают
друг другу клички, и в Питере это всегда
потоньше, а в Москве по-простому – в лоб.
- А у вас есть кличка?
- Вроде нет. Во всяком случае, в лицо
мне боятся сказать, потому что со мной
опасно связываться…
- Есть версия, что во времена «Русских
сезонов» Анна Павлова, ревнуя
Нижинского к славе и таланту,
отказывалась танцевать с ним. Возможо
ли подобное в наше время?
- Я считаю, что Павлова отказывалась
не из ревности к славе. Дягилев
усиленно раскручивал одного
Нижинского, хотя, как пишут
современники, Фокин как танцовщик
превосходил Нижинского. Но в истории
балета он остался балетмейстером, а
Нижинский – танцовщиком. Просто
Нижинский был любовником Дягилева, а
Фокин – нет. Сейчас есть, конечно,
артисты, которые отказываются с кем-то
танцевать, но по другим причинам. Ну…
все танцовщики Большого театра
отказываются танцевать с Волочковой.
Не потому, что она такая великая, а
потому что она очень тяжелая, никто не
хочет рисковать здоровьем.
- А как вы поддерживаете форму? У вас
на столе конфеты, печенье – это для
гостей или сами балуетесь?
- Я обожаю сладкое, конфеты люблю с
детства, и поправиться не боюсь – такая
комплекция. А вот кофе не пью – сердце
берегу. Стараюсь, конечно, соблюдать
режим.
- В прошлом году вы примерили на себя
роль ведущего в программе «Взгляд», а
моделью с вашими данными выступать не
пробовали?
- Для модели я ростом не вышел – они
все выше 1,90 м, а у меня 1,83 м. А потом начинать надо в 18-летнем
возрасте, ну куда мне, я уже старенький.
Хотя это так просто, мне не надо
репетировать, только скажите, сколько
кругов нужно дать и у какого столба
остановиться.
- Я скорее имела в виду роль
фотомодели...
- Вот это для меня сложно, потому что я,
как артист балета, при свете привык
сразу делать приятное выражение лица. У
меня мускулы срабатывают мгновенно,
как только включается свет, а там надо
дебила такого изображать, ни о чем не
думающего.
- Вы ведете дневник?
- Не хочу. Зачем? Это мое личное. Почему
кто-то это должен знать? Если мне когда-нибудь
будет тесно в этом мире, я состарюсь, и
кому-то захочется узнать какие-то вещи,
я смогу вспомнить,
описать, но это будет мое субъективное
мнение. А пока мне лишь 28 лет. Даже когда
люди в 40 пишут свою биографию – это
смешно.
- Сейчас артистов привлекают к
рекламе – Олег Меньшиков стал лицом
часов Longines, Волочкова – фирм Chopard, Wolford.
Вам не предлагали участвовать в рекламных проектах?
- Не предлагали, у меня, наверное, не то
лицо.
- Иногда вас упрекают в том, что вы
любите яркие
костюмы. Говорят, если Вирсаладзе
создал костюм, то Цискаридзе на него
что-нибудь еще навесит.
- В спектаклях Вирсаладзе я ничего не
меняю. Но, например, придумал костюмы к
«Баядерке». В то время я в театре был
enfant terrible, у меня не было еще никаких
регалий, и на меня просто закрыли глаза
– пусть делает что хочет. Но вышло все
удачно. Одна моя знакомая всегда меня
ругает: «Ты любишь все яркое, блестящее».
Я говорю – ну, я же принц на сцене.
Посмотрите в любом музее мира – какие
костюмы были у принца, у короля,
королевы. В бриллиантах, жемчугах, в
золоте! В природе самец окрашен ярче,
чем самка. И везде так: у короля будет
вот такой перстень, а у королевы
поменьше. А наше советское все уравняло.
Когда Сэлзник ставил «Унесенные
ветром», он велел под кринолины сшить
панталоны с кружевами. Ему возрожали: «Это
же никто не увидит». Но он отвечал: «Вы
по-другому идете, когда на вас
кружевные панталоны». Так и я, просто
знаю, что на мне это надето. У меня
некоторые костюмы расшиты натуральным
жемчугом, я сам его покупаю. Я знаю, что
иначе это не будет смотреться.
- Эти костюмы, наверное, тяжелые,
трудно же танцевать с нагрузкой
килограммов в 10 и больше?
- Да, тяжелые, балет – вообще тяжелое и
сложное искусство. В этом и вся задача,
чтобы все сложное превратить в легкое.
- Может ли ваш интерес к
усовершенствованию костюмов перерасти
в нечто большее?
- Я как-то не задумывался над этим.
Потом, мне есть чем заняться в старости:
у меня есть второе высшее образование
– я педагог.
- Ну а если душа лежит?
- Душа у меня лежит быть космонавтом,
но уже поздно. Во всем нужно быть
профессионалом.
- В обычной жизни вы прибегаете к
помощи портных, модельеров?
- Нет, я не шью себе одежду у портных,
покупаю в магазинах. Люблю все, что
быстро снимается, быстро надевается,
быстро сохнет, быстро стирается. Мне
нравятся вещи Тьерри Мюглера –
минимум цвета, минимум деталей. У него
все в порядке со вкусом.
- Вы с ним знакомы?
- Я был ему представлен в Париже где-то
в 1997-ом году. Он тогда подарил мне духи «Ангел»
в мешочке – они еще не были так
популярны и у нас не продавались.
- Любовь ко всему блестящему
распространяется на «камушки»?
- Я обожаю смотреть в музеях все
царские регалии, брошки, кольца. Я
сорока страшная, могу часами стоять у
витрины, разглядывая все это. Насколько
это красиво! Но иметь что-то… Я ничего
не имею, и не надену никогда в жизни,
даже часы не могу носить. Но люблю
настоящие антикварные вещи и людей,
которые умеют их носить.
- Вы не хотели бы побывать на какой-нибудь
ювелирной фабрике, чтобы посмотреть,
как это делается?
- Нет, мне достаточно видеть то, что
уже сделано. Я люблю готовые вещи. Кто-то
сказал: «Я очень люблю лилии, и мне не
нужно знать, в какой грязи они растут».
Точно так же мне не понятны люди,
которые хотят попасть на репетицию в
театр. Я удивляюсь – зачем вам это?
- В чем же для вас заключается
искусство жизни?
- Когда человек самодостаточен, для
него каждая минута красива. Ему не
бывает скучно ни с самим собой, ни в
компании. Один мой знакомый переехал в
Петербург и жалуется: «Ужасный город, я
не могу в нем находиться». Я ему говорю:
«Ты живешь в Питере и говоришь, что это
ужасный город? Но в нем столько музеев,
на каждом шагу можно встретить что-то
невероятное!» А человек прожил там два
с половиной года и нигде не был. Ну, как
это может быть! Мне вон в Москве иногда
бывает тошно, скучно, я встал и поехал в
Третьяковку. Посижу в каком-нибудь зале,
сам себя развлеку.
- Ваши интересы, манеры несколько
несвойственны молодому человеку
нашего времени...
- Просто мне в раннем возрасте
пришлось пережить многое, с чем люди
сталкиваются лет в 50. Самое страшное в
моей жизни уже было, когда пришлось
закрыть глаза собственной матери и
похоронить ее. До того момента я боялся
темноты, боялся того, сего. Но самое
страшное уже произошло. Значит, из
всего есть выход, надо сесть, подумать и
найти решение. Не каждому человеку дано
пройти те или иные испытания сразу.
Один великий человек сказал: «Невзгоды
формируют талант, хочешь ты или нет».
Потом другой афоризм – «Лучше жить, чем
прозябать». Не хочешь прозябать, так
оживи!
- Вы часто играете роли романтичных
принцев в сказках, а принцем в жизни
приходилось быть?
- Ну, нет, я же родом – «от сохи» (смеется).
Принцем быть, значит – ничего не делать,
вообще ничего. С утра не бежать в класс,
не стоять в очереди за билетом в метро…
Я был в Лондоне как раз, когда отмечали
столетие королеве-матери, и своим
знакомым сказал: «Вот – сто лет
безбедной жизни! Сто лет вообще не
знать никаких бытовых расстройств. Ну,
никаких!»
А если серьезно, лучше жить своей
жизнью, не романтичной, не чужой.
- Если бы у вас было очень много денег,
чтобы вы сделали?
- Я бы купил остров где-нибудь в
Средиземном море. Я с детства об этом
мечтал – иметь дом на острове, чтобы
был собственный пляж, чтобы туда можно
было приехать, когда хочешь, жить там, и
приглашать кого хочешь.
- А если бы вам представился шанс жить
в какой-нибудь сказке, какую бы вы
выбрали?
- Сказку?(задумывается)… «Спящую
красавицу», там все хорошо кончается.
|
