 |
|
17 июня 2002 года
Ирина Виноградова
"Мне не хочется плохо выходить на
сцену"
Марк Перетокин о «Легенде»,
балете и Большом театре
Визирь в исполнении Марка
Перетокина стал одним из самых ярких
образов последней балетной премьеры
Большого театра. С «Легенды о любви» и
начался разговор.
- У меня с «Легендой» очень интересная
история получилась. Я танцевал у Юрия
Николаевича Григоровича большую часть
своей творческой жизни, станцевал все
его спектакли. Не буду хвастаться, но,
пожалуй, я единственный человек,
который станцевал все его афиши. Более
сорока афиш только ведущих партий –
первые роли, второго плана... «Легенда» -
это был спектакль, за который я никогда
не брался, потому что для меня он
казался раньше технически,
эмоционально и пластически очень
сложным, как бы я всегда был не готов к нему. Сколько Юрий
Николаевич ни предлагал раньше, мне
ближе были «Спартак» (Красс),
«Иван Грозный», «Ромео и Джульетта», то
есть свободная пластика в руках и
определенное задание в ногах. Здесь же
работа рук, головы, ног – все было поставлено, то есть нельзя
было делать лишних движений. Это было очень трудно, потому что я не
могу эмоционально раскрепоститься,
когда все тело должно выполнять
определенные задачи – у меня должно
быть хоть что-то, но свободно, то есть «от
себя». И я всегда старался от этого
спектакля уйти в стороночку, потому что думал, что никогда не смогу его
станцевать так, как хотелось бы. Но
сейчас в театре получилась ситуация,
что то поколение, на которое Юрий
Николаевич раньше ставил эти спектакли,
- оно ушло, то есть передать
наследие довольно-таки сложно
оказалось. Из тех, кто
работал еще при Григоровиче,
практически остался один я. На каком-то этапе работы
в «Легенде» - я поначалу не
был занят – он все-таки вызвал меня
и сказал: «Марк, давай, напрягись,
мне надо, чтобы ты вышел в этом
спектакле». Мы потом поговорили, я
сказал, что у меня много проблем, мыслей,
которые против того, чтоб я танцевал. А он: «Мне надо, чтоб ты
вышел».
У меня с Юрием Николаевичем автоматически
так сложились отношения,
что я не могу ему отказать - привычка такая.
Помню, когда он был
главным балетмейстером, его слово
всегда было для меня законом: как он
решил, так и будет. Я сказал: «Давайте
попробуем, за неделю я
постараюсь выучить, но только если
будет плохо, вы мне сразу скажите, чтобы
я ушел в сторону». Начал работать один, с телевизором, он
пришел, сразу стал делать мне замечания,
пластически поправлять. Как-то
очень быстро я въехал в спектакль.
Очень было трудно, потому что это
больше характерная партия, а у меня все-таки
репертуар такой деми-характерный,
ближе к классическому. Я начинал
свою карьеру с Тореадора, Коррехидора,
потом плавно перешел на Абдерахмана,
Красса, Тибальда и потом - на принцев.
Дальше в обратную сторону
понеслось, но характерные, каблучные
партии я давно уже не танцевал, и мне
надо было это вспомнить пластически,
потому что мышцы совсем другие
работают. Технически несложно, но по
работе тела, по тому, как себя поставить
в этом положении – немножко, конечно,
себя ломать пришлось. Мне до сих пор
второй акт очень трудно танцевать,
потому что там все «вниз». Если классические танцовщики привыкли
себя наверх поднимать и прыгать, то здесь наоборот -
себя надо все время в пол вбивать и
прижимать. Тяжело, но это
прошло, и сейчас будет третий
спектакль - мне уже легче:
отрепетировали, мышцы привыкли
потихонечку. Иногда даже кроме работы получаю
уже удовольствие.
Я очень рад, что спектакль вернулся. Я
вообще считаю, что спектакли
Григоровича - может быть не все, но
основной костяк – он должен идти в этом
театре, потому что кроме этого театра,
кроме этой труппы, ни
одна другая не может полностью в себя
впитать его дух, его атмосферу, потому
что здесь балетные залы, стены – все
еще дышит Григоровичем.
Никто пока еще не может отделаться,
отрезать от себя: все, Григоровича нет,
не было и никогда не будет.
И, дай бог, на будущий год он восстановит «Раймонду», я надеюсь,
что в этой работе тоже буду занят. Думаю, там будет легче,
потому что спектакль недавно еще шел, и
мне роль Абдерахмана очень нравится. Даже больше всегда нравилась, чем Жана
де Бриена, когда я танцевал. Очень
эмоциональная, там можно много
выразить, показать что-то свое.
- А нынешние репетиции «Легенды» долго
шли?
- Да, у нас все напряженно было, потому что раньше,
насколько я помню, за месяц Григорович убирал обычно
практически все балеты из
репертуара. Работала одна опера, и
целый месяц мы занимались новым спектаклем. Сейчас
в период генеральных
прогонов, которые и утром и вечером, еще
в промежутках что-то вставляют. Труппа разрывается, устает,
достаточно часто ломаются люди.
Был даже момент, когда сокращали составы.
- Труппа-то вроде большая – все равно не
хватает?
- Я ничего не могу понять последнее
время. Вроде труппа большая, а кому
танцевать – постоянно какие-то
проблемы возникают. Раньше такого не
было. Мы не получали таких бешеных
гонораров, сидели на зарплате, но никогда не отдавали свой спектакль. Вот,
скажем, у меня разрыв ахилла был – то
есть я не могу ни ходить, ни танцевать –
тогда ладно, замена, но чтобы просто так
отказаться от спектакля – там, у меня
голова заболела, или я поехал на
гастроли, в семье у меня что-то
случилось, или просто не хочу работать
– лучше отдохну, - такого никогда не
было. Сейчас отказаться от спектакля
проще. Все немножко больше себя берегут.
Если что-то вдруг чуть-чуть побаливает,
то люди сразу практически отказываются
от спектакля и начинают искать замену, что не всегда
удается.
- Часто такое происходит?
- Практически каждый месяц. А если
основной костяк выехал на гастроли, то
начинаются уже большие проблемы.
- Запаса не хватает?
- Не хватает. Я знаю, что практически весь прошлый
сезон – у меня не так много
было спектаклей - сложнейшие «Спартак», «Раймонду»
я
танцевал без запасных. Это все чревато -
мы живые люди, хоть и профессионалы,
но можно сломаться ни на чем – шаг
сделал, нога попала в щель,
подвернулась и - все. Можно спектакль
останавливать, выходить к зрителям: «Извините,
мы не можем продолжить, потому что у нас
нет людей, которые могут заменить». Это сейчас чуть ли не законом
стало.
- А что произошло?
- Не знаю… Какой-то интерес пропал у
людей, может быть, пресыщенность наступила у ведущих
солистов. Или неправильное
распределение ставок: очень большой
разброс. Какой-то ведущий солист
получает тысячу долларов, на следующий
день танцует тоже ведущий солист, но у
него ставка меньше – сто долларов. Один
за тысячу долларов станцует, другой за
сто, и тот, кто за сто, иногда просто не хочет
выручать. Если бы ему платили
как тому, кого он заменяет, то он, закрыв
глаза на любые болячки, вышел бы и
станцевал.
Раньше Юрий Николаевич на свои
личные гастроли практически никогда не отпускал.
Если в отпуск случайно, и то очень
трудно было вырваться. Правда,
было достаточно и тех гастролей,
которые он делал – по полтора-два
месяца в год мы выезжали, зарабатывали.
Сейчас очень много у ведущих солистов
своих договоренностей,
контрактов, которые могут возникнуть
совершенно неожиданно, и он может
отказаться от репертуара в Большом
театре и уехать на свои личные гастроли
зарабатывать деньги.
- А в контрактах, которые театр
заключает с артистами, такие вещи разве
не оговариваются?
- Эти контракты с
самого начала были юридически неграмотно
составлены… То есть даже если бы
руководство захотело наказать или
отчислить из театра, всегда можно было по
суду себя восстановить. Хотя там
периодически что-то дополняли, меняли,
но, насколько я знаю, всегда это было
юридически неверно. Любой юрист
смотрел и говорил: «Ребята, это фиговый
листочек, а не контракт у вас». Может
быть, это нужно для дирекции, но силы
никакой толком не имеет.
- Всем - хорошо?
- Не знаю, хорошо ли, плохо. Раньше
сидели только на зарплате, и все
работали, держались за свое место.
Сейчас вроде бы наоборот - возможностей
больше стало себя показать, а
работать стараются как можно меньше.
- Все?
- Я так наблюдаю, основной
костяк с ленцой работает, так скажем. В
глазах того азарта нету. Например,
раньше, танцует тот же Мухамедов
Тибальда, у меня – следующий спектакль.
Я приходил всегда на спектакль Мухамедова и смотрел,
что он делает, как он делает, чем я могу
его переиграть, чем перетанцевать,
потому что знал, что физически слабее
его – по молодости, по опыту. И так практически все
солисты. Обязательно два-три-четыре
солиста на каждом спектакле,
независимо, танцуешь – не танцуешь, но
всегда были, сидели, смотрели.
- Конкуренция?
- Какая-то конкуренция, да. «А, он это
сделал. Мне это надо сделать не хуже, а
вот здесь я могу лучше». То есть чтобы
показать, что ты достоин того положения,
которое тебе назначили. Сейчас этого
нет. Сколько раз я приходил на
спектакли - даже запасных
нельзя найти. То ли неинтересно людям
стало, то ли немножко однообразно стали
танцевать.
Я помню даже по себе – этому,
правда, старшее поколение научило – у
меня никогда не было одинаковых
спектаклей. К каждому спектаклю что-то
старался поменять – технически,
эмоционально, еще как. Сейчас ведущие
немножко однопланово танцуют.
Посмотрел один спектакль, пришел на
второй – то же самое, ничего не изменил:
не больше, не лучше, не хуже. Вроде
отработал, а если на пленку снять один
спектакль и второй, не можешь понять,
одну запись смотришь или разные.
Естественно, не хочется больше идти –
ну, сколько можно одно и то же смотреть.
- А так, ходите на другие спектакли? Это
нормальная практика?
- Последние шесть лет я в основном
хожу только на премьеры. Когда человек
первый раз выйдет - он эмоционально
старается, хочет показать себя с лучшей
стороны. А потом люди сразу как-то
успокаиваются.
Мы раньше при Григоровиче
боялись потерять партию, старались
всегда танцевать лучше – лучше – лучше
по возможности. Если какая-то ошибка
произойдет – упадешь или еще что-то
случится – для нас это целая трагедия
была, потому что не знали, чем это на
следующий день закончится. Сейчас этого нет. Может упасть, может
что-то не получится, он всегда знает,
что все равно отсюда не уйдет, все равно
будет танцевать.
- А есть на кого смотреть-то?
- Красивых мальчиков у нас… Они танцуют сейчас от природы. Их
природа создана для балетного
творчества – тот же Уваров, тот же
Филин, не говоря уж о Цискаридзе.
Природу бог дал. Еще бы репертуар
подобрать, чтобы они могли себя
максимально проявить, как раньше
находились лучшие роли для Васильева,
Лавровского.
Но… один спектакль
посмотрел – полюбовался, все понял,
все понравилось, молодцы, а второй раз
уже не захочу придти. Случайно попал на
«Лебединое» через год – ничего не
поменялось. Для меня это немножко
странно и неинтересно. Я лучше пойду в
Театр Станиславского посмотреть каких-то
новых солистов, или дождусь, пока будет
кто-то новый вводиться…
Какие-то
отношения сложились с другими ведущими
солистами – тем же Непорожним. Он,
может, не так красив, не так эффектен на
сцене, но мне иногда интереснее его
посмотреть, чем Уварова, скажем. Он
всегда что-то меняет в спектакле, пусть
на йоточку. Вот, хотел сделать четыре
пируэта – получилось, смотрю – раз,
шесть получилось. Уже интересно, уже
зажигаешься, смотришь. Ну, хотя бы что-то…
- А женская часть?
- Для меня на Семеняке, Семизоровой,
Михальченко закончилось то поколение
балерин, которые были преданы всем
телом, всей душой, всеми мозгами… они
жили только балетом. Сейчас этого нет.
Многие тоже приспосабливаются,
хочу – не хочу, нравится – не нравится.
К тому же раньше, если ты
народный артист, лауреат
государственных премий, то тебя
уважали, тебе создавали условия,
если ты еще танцуешь и можешь танцевать.
Сейчас могут народную артистку
поменять на какую-то гостью – отобрать у нее спектакль.
То уважение ушло. Все как-то
привыкли и смотрят на это сквозь пальцы.
- Как вы думаете, а зрители замечают
отношение исполнителей к работе?
- Раньше была даже поговорка
«Большой театр обречен на аншлаг», то
есть билет достать было невозможно,
только по знакомству. Их и нам не
давали – мы свои четыре-пять
шесть билетов с трудом
выжимали. Я понимаю, что билеты дешевле
были, доступнее, но… В этом сезоне я был на
нескольких спектаклях - у меня был какой-то
шок: хоть ложись в партере – там целые
ряды свободны. Полупустые залы,
ложи пустые… Для меня это и обидно, и
непонятно. Наверное, что-то чувствуется.
Может быть, это за счет цен. Может быть,
нет тех имен, которые раньше на себя
брали кассу, типа Васильева, Максимовой,
Лиепы – поколения, чьи поклонники
любые цены заплатят, но попадут на спектакль.
С Большим театром очень
интересно. Непонятно, с репертуаром что
творится – кто его составляет, как его
составляют… Ощущение, что люди,
которые не имеют к этому никакого
отношения.
Таких театров, как Большой – по
пальцам можно в мире пересчитать:
Большой, Гранд-опера, Метраполитен, Венский театр, Ла Скала – ну, еще пять
от силы. И к таким театрам надо очень
бережно относиться. На
сцене Большого не обязательно
запускать какие-то модерн-спектакли,
которые может быть пройдут, а может
быть и нет. Он как музей, как
Третьяковка должен быть, как
Пушкинский: лучшие спектакли собрать,
классику…
К той же «Джоконде»
в Лувре всегда очередь – люди приходят,
смотрят, чуть ли не молятся на эту
картину. И ведь никто не скажет, что она
уже не модная – подкрашена не так, что у
ней за прическа, и вообще, давайте ее
уберем и повесим какую-то другую,
современную картинку. И Большой театр
должен быть балетным музеем: лучшие
спектакли, лучшие классические
собрания. Если выпустил тот же
Григорович новый спектакль – «Мастер и
Маргарита» или «Болт» - запустите его
где-нибудь. Кремль есть, можно там
поставить. Пошел зритель, успех
потрясающий, год-два прошел – видите,
что держится аншлаг, люди хотят
смотреть – раз, в репертуар вставили в
Большой театр, как картину повесили
новую.
- Но ведь Григорович тоже когда-то
ставил новые спектакли?
- К сожалению, таких людей, как
Григорович, сейчас нет. Я не к тому, что
я ему льщу, или люблю, или обожаю, нет.
Время было, когда очень
удачно звезды сошлись – балетмейстер,
композитор, художник и танцовщики. Это
был такой мощный кулак – противостоять было очень трудно, они все вместе
пробивали любые стены, советские
министерства, заграждения и так далее,
потому что там не могли с этим спорить,
видно было, что это шикарно. Старались
внести свою корректуру – нельзя грустной концовки, надо
веселую сделать. Но это было время
такое.
Сейчас нет такого. Не могу назвать
молодого балетмейстера, который мог бы
сейчас заменить или давать надежду на
то положение, которое сумел завоевать Григорович. Пробуют, тот же Ратманский…
Но он настолько однообразен…
Григорович тоже был похож в своих
спектаклях, но брал за счет сюжета, режиссуры, декораций, костюмов.
У Ратманского все очень похоже, один
балет посмотрел - «вот, это Ратманский,
понятно», он не пробует найти что-то новое, в каком-то другом
направлении пойти. В одной газете
написали, что Иксанов бьется за
Ратманского, чтобы он на следующий год
что-то нам поставил. Не знаю, стоит ли.
- Возвращаясь к «Легенде».
Некоторые газеты писали, что сейчас ее
танцуют не как современный балет, а как
классику – старательно и аккуратно.
- Я говорил, что ушло то поколение… В
чем им не повезло – ребятам, которые
сейчас танцуют. Мы, когда пришли в театр,
перед нами еще танцевали Васильев,
Лавровский, Максимова, уже были очень
сильны Семизорова, Лиепа-младший,
Ананиашвили, Михальченко, Семеняка,
Бессмертнова. И мы приходили, садились,
смотрели, как губка в себя впитывали. Мы учились и хотели танцевать,
как они. Хотя бы как они, подтянуться к
ним. Когда нам давали спектакль, мы уже
знали, к чему надо стремиться. У этого
поколения не было того времени, когда
можно было посмотреть, чтоб у них в
голове сложился какой-то определенный
образ, или какое-то движение, или кто
как танцевал раньше. То есть они берут
все на ощупь. Как их научили, как им
показали – они старательно выполняют
эти пожелания.
- Не прочувствовали пока?
- Нет, они прочувствовали, но как-то по-своему.
От себя
идут. Не то что: был спектакль,
посмотрели – как здорово, я хочу вот
это положение, поворот головы, этот
взгляд. Как раньше учили Красса –
обязательно по Марису Лиепе, любой
взгляд старались перехватить, потому что роль была
настолько сделана, что можно было
только копировать его, лишь чуть-чуть
своего добавлять. Сейчас все с чистого
листа: репетиторы стараются –
положение в ногах, положение в теле,
руках…
- Когда старание видно, а за этим особо
ничего – так и должно быть?
- Я опять к этой беде, что не дают
обтанцевать спектакль. Ну хотя бы чтоб он шел два-три
сезона. Чтоб люди успокоились, знали,
что он идет в репертуаре, каждый месяц
повторяется. Чтобы он был «в
накате» и не выходил из тела.
Например, в этом сезоне мы танцевали
три спектакля, весь следующий сезон «Легенды»
ни одной нету, и, может быть, через сезон
опять пойдет. То есть
представляете – целый сезон
пропустить, все из головы, из тела
выпустить, а потом
заново опять по пленке учить, что ты там
делал, опять нарабатывать… Сейчас все
только в ноги вошло, все стали более-менее
что-то чувствовать – линии, порядок,
что хотел Григорович.
И тут же абсолютно забыть.
У нас сейчас это очень
часто повторяется. То же было с Эйфманом – «Русский
Гамлет». Спорный спектакль – хороший,
плохой, необычный для Большого театра,
пластика была совершенно непривычная.
Мы столько сил потратили. У меня руки просто
отнимались. И вроде бы красивый
спектакль, своеобразный – декорации,
музыка, постановка. Прошел пять раз от
силы и все. Мало того,
что он в тело не садится, мне не понятно,
какая там бухгалтерия сидит – он же
даже не отрабатывает затрат: декорации,
зарплаты, костюмы… То ли денег много,
то ли еще что…
- А сколько у вас спектаклей по
контракту?
- У нас нет определенного количества.
Когда контракты только начинались при
Васильеве семь лет назад, там было
оговорено, что обязаны дать как
минимум один спектакль в месяц, и, даже
если его не было, он все равно
оплачивался. Года через два-три это
положение убрали, и сейчас больше
зависит от того, какие у тебя отношения
с руководством. Ты нравишься
руководству, или ты ученик этого
руководства - тебе дают спектакли, тебя
берут на гастроли… Если ты с этим
руководством не нашел общего
языка, выходишь на сцену от раза к разу, как повезет. Почти никогда заранее
неизвестно, когда и что ты танцуешь. Мне
было бы идеально знать о своих за
спектаклях хотя бы за полгода, чтобы
готовиться, входить постепенно. А
сейчас вижу в афише следующего месяца
свои названия, и не знаю, танцую или нет.
У меня сейчас такое положение,
особенно этот сезон – я полгода не
выходил на сцену. Хорошо, у меня своих
много приглашений, и я стараюсь
выезжать побольше. Если бы не
Григорович, у меня за этот сезон было бы,
наверное, всего лишь два спектакля – «Спартак»
и «Анюта» какая-то случайно. За счет
того, что «Легенда» была, вроде бы и
сезон не зря провел в театре, еще и с
премьерой.
- У «Легенды» два состава. Вы в обоих
танцуете?
- Нет. В принципе
составов три, Визирей по крайней мере –
я, Поповченко Алексей и очень хороший
молодой парень, который, когда мы уйдем,
если «Легенда» будет идти, будет
танцевать – это Арифулин Ринат.
Высокий, красивый, сильный,
технически очень способный. Мы все трое успели станцевать.
- А с разными солистами разные
спектакли получаются?
- Да, абсолютно. Что Цискаридзе с
Антоничевой и Грачевой, что
Белоголовцев с Рыжкиной и Аллаш –
совершенно разные спектакли. Цискаридзе – он более
такой пластичный… самовлюбленный, так
скажем. А Дима – интересный танцовщик,
сильный, но, на мой
взгляд, ему чуть-чуть не хватает опыта
пластической эмоциональности. Не то
что пластики - он пластичный парень, но
эмоциональности, изнутри подачи какой-то.
В тех же очень красивых адажио он как бы танцует сам по себе,
задумчиво очень, выполняет правильные
движения. Что-то «от себя» пока еще не выдает. Хотя опытный
танцовщик, у него много спектаклей.
- Но, как вы сказали, это ничего не
значит.
- Нет, когда большой запас, это
сказывается. Тяжелей тем, у кого нет за
спиной никаких спектаклей, им выходить
на большую партию сложно, надо
доказывать что-то. А если за спиной есть
определенное положение, определенный
багаж спектаклей, конечно, он должен
танцевать и выдавать уже другое
качество.
- Другое – это что?
- Когда танцовщик
начинает танцевать, делает первые шаги,
ему простительна какая-то
эмоциональная скупость – всем понятно,
что он первый раз вышел на сцену,
волнуется, ему главное выполнить то,
что поставлено, хотя бы технически.
Понимаешь, что он все это обтанцует и,
может, начнется что-то другое. А когда
человек танцует, как Дима Белоголовцев,
лет десять, у него практически
весь репертуар, который был, шел и идет,
и он в когорте тех, кто все время
выходит на сцену, уже, конечно, нельзя
думать только о технической стороне
исполнения. Надо уже показать что-то
изнутри, ту русскую, московскую школу. Большой театр всегда славился
эмоциональностью: показать, сделать
роль, чтоб человек сидел в зрительном
зале и… Я уже давно не помню этой паузы
в театре, чтобы никто не кашлянул, никто
не повернулся. Когда эмоциональные
монологи танцевали в «Иване Грозном»,
все замирали, тишина была такая,
что все боялись пошевелиться.
Я помню, нам и в училище говорили, когда
выпускались: Григорович придет
смотреть, технически он многое может
простить, но вы будьте актерами,
танцуйте. Даже какие-то классические
движения, па, которые поставлены для
экзамена, попробуйте обыграть.
- То есть вас этому учили?
- Я помню, у нас даже был
такой предмет – года три-четыре мы
учились актерскому мастерству. Были педагоги, которые приходили, учили, как это
эмоционально выразить. Сейчас,
насколько я знаю, этого предмета нет. То
есть они выходят, как в западных школах
– только бы что-то получилось. Я считаю,
это очень неправильно. Хотя с тем
репертуаром, который сейчас идет…
Раньше у
Григоровича в «Ромео и Джульетте», «Иване
Грозном» играла очень эмоционально
насыщенная массовка: народ, драки... В
классике, да и в том же «Лебедином», "масса" только оформляет ведущих
солистов, обрисовывает сцену, а как эмоционально
исполняют – неважно.
Я же у Григоровича через
массу прошел – нельзя было
неэмоционально исполнять партию,
потому что тебя просто не введут в этот
спектакль. Помню легионером в «Спартаке»
начинал – мы там этими шпагами… Я на
сцене такого легионера из себя строил
– убийцу, рабов гонял… старался из
себя там мужчину исполнить. А они
сейчас по привычке вышли, движения
исполнили туда-сюда…
- А ведущие солисты?
- Это уже отдельное мастерство.
Не зря же тому же Цискаридзе дали
народного, Государственную премию –
значит, он должен что-то уже показывать. А для массы главное – чтобы
ровненько, аккуратненько по линиям
стояли...
Хотя я недавно пришел на
спектакль – вроде известная балерина,
лауреат премий, а вышла на сцену – как
будто одолжение сделала: вы пришли на
меня посмотреть – пожалуйста…
- Так может, нужна такая хореография,
чтоб можно было что-то отстраненно
делать?
- Я жду, что филиал откроется,
эксперименты можно там поставить. Новых
балетмейстеров пригласить, поставить
балет.
Интересно – в основное здание
передвинули, следующий попробовали.
- А то, что Пети поставил – эксперимент
или нет?
- «Пиковая дама»? Если честно, мне не
понравилось. «Пассакалья»… Я не люблю
машинальное исполнение движений, а там же просто механическая работа идет.
В «Пиковой даме» мне очень понравилась
Илзе Лиепа. Вот она как-то по-нашенски,
по-русски обыграла эту роль, даже не
знаю, кто бы смог ее там перетанцевать.
Очень специфично, очень непривычно. У
меня немножко не складывается
режиссура с музыкальным оформлением:
шестая симфония для этого спектакля,
мне кажется, не подходит, потому что для
русских шестая симфония – как гимн, ее
все знают, все слушают, и к ней очень
трепетно относятся. Я по себе спектакли
всегда как оценивал: хочу я станцевать
этот спектакль или не хочу. Этот
спектакль я не хочу станцевать. Попросили бы – я бы не стал.
- А что хотели бы?
- Из нынешнего? Пожалуй, ничего. С
удовольствием, конечно, попробовал бы
поработать, хотя это старый спектакль, и я понимаю, опять нападки начнутся –
вроде бы приезжает тоже
Ролан Пети ставить «Собор Парижской
богоматери». Там бы я попробовал,
неважно даже какую роль, я помню,
спектакль на меня произвел впечатление
по молодости лет. «Раймонда» опять же...
Мне интересно, когда телом можно
разговаривать. Я не увидел, чтобы
Коля в «Пиковой даме» разговаривал
телом. Он очень пластичный, потрясающе
все сделал, но он не разговаривал телом
– он старался выгнуться, старался
выполнить то, что от него просили,
наверняка Пети балдел от того, что он
делает. Но в его монологах я не прочел
того, о чем он говорит – или он страдает,
или он радуется, или задумал убийство
этой старухи, или он задумал просто
выпытать эти карты. То есть просто
выполнение каких-то движений –
растяжки, поднятие ноги, потрясающие
шене, туры очень сложные технически –
не каждый танцовщик сможет это
исполнить. Но я люблю, когда смотришь
спектакль, и это спектакль, то есть
сюжет некий.
- А вы драматические спектакли смотрите?
- Да, есть знакомые, которые меня
вытаскивают. Я очень дружу с Илзе Лиепой, а так как она сейчас
занята в нескольких антрепризах,
специально на нее поставленных, - на них
периодически бываю.
Мне немножко тяжело, когда нет музыки –
я все-таки люблю, чтобы какое-то
оформление было. Плюс ко всему сейчас
еще идут драматические спектакли без
антракта, а для балетного человека
высидеть больше двух часов на одном
месте... Кресла ближе поставлены друг к
другу... Такая специфическая тишина
– если в Большом театре оркестр
заглушает все эти покашливания и
поскрипывания, то здесь тебя слышно,
лишний раз даже боишься на стуле
передвинуться, потому что скрип все
равно пойдет – боишься актерам
помешать, соседям помешать. Из-за этого
мне начало всегда нравится – первые
полчаса с удовольствием смотрю, а когда
к двум часам подходит, уже сюжета
не улавливаю, мне тяжело становится,
тело сводит, ноги…
- А что из спектаклей понравилось?
- «Чешское фото» с
Калягиным и Караченцовым – я такое
удовольствие получил, так от души
смеялся, там столько подмечено этих
мужских тонкостей… очень хорошо.
Своеобразно очень - я недавно повторил поход,
лет пятнадцать не был – «Юнона» и «Авось». По тем, еще советским временам,
для меня это стало какой-то бомбой,
думал возобновить это ощущение. Но вот
в этом спектакле уже хочется что-то
новенькое, потому что видно, что
старенькое все.
- Как зрителю сегодня полюбить балет? На эксперимент пойти
– неизвестно на что за большие деньги?
Или известно на что за большие деньги?
- Здесь должна быть репертуарная
политика, как правильно распределять.
Тот же эксперимент, даже на труппе
Большого театра, может быть лучше
проводить в Кремлевском дворце съездов.
- Солисты говорят, что они не любят там
танцевать.
- Понимаете, если новый
спектакль интересным покажется всем
солистам, то в общем-то без разницы, на
какой сцене выступать. Мы же не
только на сцене Большого театра
выступаем – ездим по всему миру, и
разные сцены бывают – от стола до
стадиона. Если это интересно, солисты
всегда отдадутся с душой, потому что
каждый новый спектакль – это как
ребенок.
Во Дворец съездов билеты стоят
200, ну, 300 рублей, то есть человек обычный
может себе это еще позволить, даже два
билета купить, не как в Большой театр –
на «Легенду» за 2000 рублей. Отдать сто
долларов за билеты… Тем более, если
раньше брал билеты на того же Васильева,
чье имя гремело, или Плисецкую,
которую вся страна знала, сейчас люди
не знают наших артистов.
- С другой стороны, во Дворец съездов,
который больше, ходит случайной
публика, которая ничего в балете не
понимает.
- Это не страшно. Потому что иногда он
пришел случайно – а вдруг ему
понравится, будет дальше ходить.
- А если не понравится?
- Когда я на спектакли Большого театра
во Дворец ходил, переживал, что опять
полупустые залы будут, но нет – иногда
даже мест нельзя было найти. Тот же
новый русский вдруг пришел и ему
понравилось. Или он пришел с дочкой, и
вдруг ей понравилось. Он сделает из нее
балерину, или хотя бы может деньги в
какой-то проект вложить. Допустим, он -
директор банка. Вдруг подумает: почему
бы мне не списать эти налоги на
искусство. Можно договориться с
правительством, многие сейчас так
делают – тот же «Альфа-банк», сколько
раз он уже вывозил концертные группы на
гастроли, и я знаю, какой-то процент
списывается с налогов. Для них это
выгодно, для нас это выгодно.
- Про концертные гастроли – вы же много
с концертами ездите. Сколько, кстати,
концертов реально получается?
- Ну вот прошлой осенью, в одной
Австралии и Новой Зеландии я станцевал
около семидесяти концертов за два с
половиной месяца.
- А по России?
- В этом сезоне я мало ездил, но у меня
прошлые года были очень насыщенные. Мне
нравится сейчас по России ездить. Народ
настолько изголодался по такому
искусству. Я понимаю, что молодежи не
так много ходит, больше поколение
начиная с сорока-пятидесяти, они
приводят с собой детей, внуков. Полные
залы – я не помню, чтобы в России где-то
были полупустые залы. Принимают
шикарно. Просто со слезами иногда в
конце прибегают: почему вы так редко
приезжаете, оставайтесь еще, ну, еще
один концерт дайте. Очень хорошо ездить
сейчас по России – и организаторы
стараются, чтобы нам было удобно и
приятно.
- Они просят что-то танцевать, или вы
сами выбираете?
- У нас кто организует гастроли, тот
и заказывает музыку.
- Что заказывают?
- Сейчас в большей степени заказывают
современную хореографию, как ни
странно. У меня есть несколько номеров,
которые очень эффектно смотрятся – под
Фрэнка Синатру или Пьяццолу, хорошие
номера, и мы все время танцуем их. Но все
равно классику хорошо принимают. То же
«Лебединое» у людей на слуху…
- Хотят увидеть что-то знакомое или все
же ждут чего-то нового?
- Столько времени прошло, что люди
соскучились даже по старому. То же «Лебединое»,
«Спящую», «Жизель» – они когда-то что-то слышали,
они с этим знакомы, и вдруг опять
это видят… Сейчас по
России в принципе можно показывать все
что угодно, кроме модерна такого - ультразападного.
Русский народ как
бы душой еще живет и душой чувствует
музыку. Если музыка совпадает с тем, что
творится на сцене в одно целое, то
просто многие плачут, даже на периферии,
где не каждый день сталкиваются с
балетом и далеки от балета.
- А за рубежом чего просят?
- Я в Австралии, Испании, Англии, Новой
Зеландии был. Вот сейчас в Японии – ну,
японцы в основном классику просят, хотя
мы стараемся даже современную
хореографию привезти «под классику». Но японцы они специфичные – им
каждый раз привози «Лебединое озеро» -
они каждый раз будут слюну пускать,
обожают. В Австралии и Новой Зеландии
классику хорошо принимают, но больше
любят современную хореографию,
особенно что-нибудь эмоциональное
такое – аргентинское танго, где ритм
хороший.
Меня поразило - мы прошлым летом были
в Израиле, нас пригласили на «Спартак».
Мы танцевали с Днепропетровским
театром, у них очень похожий спектакль, и мы очень легко
вошли в их редакцию. То ли
первый раз «Спартак» был, то ли первый
раз вообще спектакль такого масштаба
привезли в Израиль, но у меня впервые
было на одном из спектаклей двенадцать
тысяч зрителей. Принимали просто
сногсшибательно, хотя я не скажу, что
это по сравнению с нашим спектаклем
шедевр, то есть средненький спектакль
– сами понимаете, когда на периферии
кто-то поставит, пока помнит что-то. Но
принимали… выходишь на сцену –
открытая площадка была, амфитеатр,
камню некуда упасть – аж дух замирает.
На меня это очень произвело
впечатление. В самом маленьком городе
было восемь тысяч народа, но когда
двенадцать… давно мандража такого не
чувствовал, такое давление на тебя идет,
столько глаз смотрит…
- А вообще прием зависит от качества
спектакля?
- Да. Но больше всего это зависит,
конечно, от продюсера, который
организует правильно гастроли – тут должны
работать профессионалы, чего сейчас не
хватает в Большом театре, к сожалению. И
если хорошая реклама, 2-3 спектакля на
одном месте тебе обеспечены с аншлагами.
- То есть это не зависит от качества
спектакля, больше от качества рекламы?
- Если это большие гастроли, если вы на
одном месте сидите целый месяц, то есть
где-то двадцать спектаклей, первые два-три дня играет реклама, а
дальше уже по слухам, что хорошая
труппа приехала, интересная, люди
начинают докупать билеты, приходить.
Я никогда не забуду 92-й, по-моему, год,
Альбер-холл. Наверное, первые и
последние гастроли Большого театра, по
крайней мере в моей бытности, настолько
умно и шикарно были продуманы. Новый
зал, три тысячи мест, для балета не
приспособленный – там только
симфоническую музыку играют. Весь
месяц на одном месте, и аншлаги
были потрясающие. Хотя целиком шла только «Жизель»,
остальное сюиты – три акта из
спектаклей Григоровича. Сейчас
стараются эти гастроли как-то
принизить, но кто на этих гастролях был
и помнит… Впервые все оказались в
плюсе – и дирекция Большого театра, и
сам импресарио заработал. Считается,
что когда вывозят такую большую труппу,
удачные гастроли – если импресарио
остается в нулях, а здесь, мне сказали,
он чистыми заработал четыре миллиона
долларов, кроме того, что погасил
рекламу, зал, гонорары.
- Скажите, а «пропаганда балета для
широких масс» через концерты, той же
Волочковой, например, - вы ведь в них
участвуете?
- Да, Настя как раз и раскручивалась
при мне. Я считаю, что внес свою лепту в
ее переход из Питера сюда, в Большой
театр. Но я не считаю, что то, что делает
Настя – это пропаганда большого
классического балета.
- Другой-то нет пропаганды.
- Очень многое сейчас зависит от
денежной поддержки – кто тебя
поддерживает, как тебя поддерживают. То
есть у меня нет спонсора – меня не
крутят, как Настю, у меня есть спонсор –
меня раскручивают. Рекламные ролики,
еще что-то. То есть сейчас это перешло –
как поп-звезд раскручивают. Если есть
хороший продюсер…
- Понятно, но люди приходят на концерт, и
им говорят: «Вот это – балет».
- …
- Вам не нравится?
- То, что сейчас Настя делает, мне не
нравится.
- Но вы участвуете?
- Понимаете, у нас тут все еще от
заработка зависит. Она
предлагает работу. Почему
при нынешнем времени мне надо
отказываться, тем более, если
у меня в театре, например, в этот месяц
ничего нет? Она мне два-три концерта
предлагает с ней станцевать.
Естественно, платит, естественно, я
соглашаюсь. Тем более у нас с ней
неплохой номер – Васильев еще в свое
время поставил «Фрагменты одной
биографии».
То, что она одна делает, и то что на нее в
последнее время ставят как сольные
представления – я считаю, это
непрофессионально и неинтересно, одно и то же все.
- А вы сами не ставите ничего?
- Мысль есть такая. Иногда
посмотришь на какой-нибудь такой номер,
и думаешь: сколько можно, дайте-ка я сам
поставлю, лучше. Но все времени не находится. Иногда в
машине едешь, слушаешь музыку, в
голове это все прокручивается. Ставить – это своя профессия,
нельзя
сидеть на двух стульях. Если ты занялся
балетмейстерством, должен отойти от
балета, забыть о гастролях постоянных,
чтобы это было интересно. А так, чтобы с
бухты-барахты – это редко получается.
- А мысли какие – для кого-то поставить,
для себя поставить?
- Обычно в дуэт. Мне ближе даже не классическая, а современная
хореография, но не модерн, а типа «Мадам
Бовари», «Фрагментов одной биографии». Любовь, чтобы это
были чувства, чтобы это было понятно,
если мужчина – так он мужчина на сцене,
если женщина – должна быть женщиной на
сцене, чтоб мужчина преклонялся перед
женщиной, чтоб люди видели то красивое,
что должно быть. Чтоб как в жизни, хотя
бы примерно. Мне кажется, что какие-то
эмоциональные всплески я могу передать, чтобы зритель понял,
что я хочу сказать в этот момент.
- Будете ставить?
- Не знаю. Пока так, чтобы целиком
спектакль, у меня не было мысли. Какие-то
номера… Есть задумки, но опять же, пока
времени нет. Я сейчас еще танцую и много
выезжаю на гастроли. Стараюсь выезжать.
А чтобы ставить, надо хотя бы две недели
не заниматься ничем, выходить в зал…
- Не получается?
- Нет, я пока не могу себе такой роскоши позволить, чтоб не заниматься. Я сейчас
три дня боюсь пропустить, для меня это
напряженно. Во-первых, возраст уже
сказывается, во-вторых, в форме надо
себя держать. Если по молодости я мог
месяц-два пропустить, потом за неделю
набрать форму, то сейчас надо всегда
себя поддерживать… Тяжело с молодыми
конкурировать! А потом, у меня сейчас
такое положение, что мне не хочется
плохо выходить на сцену. Пока я был
молодой, неизвестный, я мог себе это
позволить. А сейчас, когда приходят
специально на мои спектакли, я не могу
себе позволить плохо станцевать Красса –
мне этого не простят. |
