| |
Литературная газета, 20 - 26 февраля 2002
года
Александр Колесников
Под собственным флагом
Анастасия Волочкова и
“основной вопрос философии”
российского балетного артиста
Артистическая судьба
Анастасии Волочковой еще нельзя
сказать, чтоб сложилась, но вокруг нее
уже витают легенды и штампы восприятия.
Можно подумать, перед нами не 25-летняя
балерина, а пожившая в искусстве, много
повидавшая актриса, обретшая на этом
пути славу, в том числе и скандальную.
Не вдаваясь пока в природу споров,
вокруг нее кипящих, подумаем вот о чем.
По балетной традиции, чудо открытия
имени, начинающийся ажиотаж и всеобщее
поклонение происходят на выпускных
экзаменах или на конкурсах. Таким,
несомненно, было появление в начале 70-х
годов Надежды Павловой. Вокруг нее, а
также Людмилы Семеняки сразу слагались
сладостные эпитеты и штампы
общественного восприятия, уже
положительные.
Случай Волочковой не из этого ряда, он
ближе к феномену Майи Плисецкой. Ее имя,
связанное с Большим театром на
протяжении полувека, быстро выделилось,
обособилось и обозначило суверенную
художественную территорию, которая с
годами расширялась сначала под крышей
Большого театра, потом за его пределами
в России и за рубежом. Имя балерины,
соответственно, приобретало все более
самостоятельное значение; понятие “независимость”
окончательно стало определять гордый
облик Плисецкой и быть ее высшей
доблестью. Само слово “независимость”,
входившее в моду, когда Плисецкая
покидала сцену, контрастно
подчеркивало несвободу тех, кто
никогда и никуда не порывался из стен
на Театральной площади. Оттенок
манящего диссидентства способствовал
живому интересу к Плисецкой и
обеспечил ей долгое инерционное
движение, эффективное доныне.
Но природа интереса к Волочковой все
же иная. В ней замешено много житейских
обстоятельств и крутых виражей. И из
них, бывает, складывается судьба
балерины.
Повторяю, Волочкова, возможно, первая
после Плисецкой в отечественном
балетном мире заставившая о себе так
громко говорить. Волочкова любит
Плисецкую, часто хвалит ее, отзывается
о ней как об идеале женщины и личности,
получила недавно из ее рук возможность
танцевать “Кармен-сюиту”. Но природа
интереса к Волочковой, как понятно, все
же иная. В ней замешено много житейских
обстоятельств и крутых виражей. Из них,
бывает, складывается судьба балерины.
Почему именно Волочкова становится в
центре споров, грубых нападок,
профессиональной зависти и
репортерской злости? Да потому, думаю,
что она более, чем кто-то из ее коллег-сверстников,
вобрала общие черты времени, но в
отличие от многих не маскирует их, а
относится как к исторической данности
профессии. Новые тенденции
внутрицеховой организации ею не просто
поняты и осознаны – она сделала важные
выводы относительно собственного
жизнеустройства. Она словно договорила
в своей практике то, о чем и так все
говорят и, уж конечно, о чем все мечтают.
Нет репертуара – создавай свой. Нет
спектаклей в театре – езжай в соседний.
Не подписали контракт – ищи, где
подпишут. Нет зала для репетиций –
приходи в выходной. Не получается с
одним педагогом – просись к другому.
Зовут на телеканал – без рассуждений
иди, ты артист, твое лицо должны и хотят
знать. Не взяли на гастроли – выучи что-то
новое.
Изменившиеся правила почему-то так
тяжело даются современному
российскому артисту. Считается, крыша
Большого и Мариинского надежно
защищает солиста от грубостей жизни.
Это устаревший взгляд – защищала когда-то
очень давно и не всех. Но понимают это
только те, кто однажды уходит из-под ее
спасительной опеки.
Анастасия Волочкова сравнительно
быстро стала известной балериной 90-х
годов – сначала солисткой Мариинского,
затем Большого театров. Но нынешняя ее
слава произошла из событий последнего
времени, через возвращение в Большой
театр, где она работала при прежнем
руководстве и откуда была вынуждена
уйти в связи с банальным непродлением
контракта. Второе ее появление весной
2001 года на сцене ГАБТа отличалось
громким резонансом. Она приходила в
момент возвращения туда Юрия
Григоровича (после шестилетнего
перерыва). Один резонанс наложился на
другой, и пошла волна странной паники,
загудел весь театральный мир каким-то
давно забытым гулом.
Естественно,
выпорхнули репортерские утки, где
положение Волочковой выглядело
двусмысленным. В то время не было
никакой возможности объяснить “городу
и миру” настоящие творческие
основания совершающихся в ее судьбе
перемен. А было, в сущности, все просто.
Григорович не знал имени Волочковой, не
видел ее на сцене никогда. Первое
впечатление получил на балетном
конкурсе в Австрии, где
председательствовал. На первом туре
забрезжилась ему из общей массы какая-то
балерина, на втором – она же. Спросил:
кто? Отвечают – русская. Смотрит дальше
и на третьем туре окончательно
понимает – ей и нужно давать “Золотого
льва”. Так впервые и встретились они на
церемонии награждения еще до того, как
было принято решение о постановке “Лебединого
озера”. Чтобы танцевать в нем, “Золотого
льва” было мало. Требовалось приехать
с выученной партией и показать ее
Григоровичу и Наталии Бессмертновой,
первой исполнительнице Одетты –
Одиллии в постановке 1969 года. Довольно
серьезное испытание, если кто-то думает
иначе. Волочкова знала ленинградское “Лебединое”
– “казенку”, как его называют в
кулуарах, и даже периодически ездила из
Москвы в Санкт-Петербург его танцевать.
Но в Большом все другое.
Партия, таким образом, была получена
законным путем, единственно возможным,
если строить отношения исключительно
на профессиональной основе, отметая
все привходящее. Это важно сказать, ибо
после премьеры, ставшей триумфом
театра, хореографа, балерины и всех
артистов, искали объяснений этого
эффекта не в самом спектакле, а в
стороне от него и от искусства вообще. И
Волочковой не раз приходилось словно
бы объясняться в прессе и на
телевидении по поводу своего успеха.
Отрицать его было невозможно –
партия Одетты – Одиллии исполнена ею
на премьерных показах на абсолютном
балеринском уровне, сомасштабно сцене
Большого, видевшей многих выдающихся и
великих актрис. Белый лебедь поражал
самодостаточной экспрессивной
красотой; черный двойник – Одиллия –
мастерством интриги, самовластной
женской сущностью. И то, и другое
чрезвычайно важно для замысла
Григоровича, который в этой постановке
окончательно порывает с наивностью
сказочного сюжета, с натуралистическим
копированием птичьих взмахов,
лебединых линий и повадок.
Разыгрывается вневременная
романтическая трагедия, где герой
испытывается зрелищем Идеала, его
созерцанием и обретением – и не
выдерживает этого испытания высокой
нормой Красоты и Гармонии.
Волочкова тут подошла необычайно –
ее природная красота, чувство позы,
масштаб самого танца, нестандартность
поведения, перипетии личной и
творческой судьбы заставили
общественность российскую, и уже не
только балетную, говорить о проблеме
истинной и мнимой красоты. И эти споры,
как круги по воде, расходятся от своего
центра – прошлогодней премьеры в
Большом – далеко и за рамки уважаемого
театра, и за рамки русского балета.
Они носят, увы, подчеркнуто больной
характер, ибо отрицают очевидные вещи.
Первое, что попадает под обстрел, – ее
роскошные внешние данные, можно
сказать, из ряда вон выходящие. Иными
словами, природная красота и стать
Анастасии кажутся вызывающими на
академической сцене, где внешний облик
или унифицирован, или вообще
отсутствует. Комментировать такое
тяжело. Возможно, тут сказывается общая
установка на ущербный, гермафродитный,
патологичный и убогий типаж танцора в
современном искусстве балета. А тут
вдруг Волочкова – полная
противоположность: цветение,
чувственность, эротический магнетизм.
Понятно, что все цветные журналы
расхватали ее на обложки и уже этим
внесли раскол в издавна существовавшие
представления о балетном облике и
стиле. Второй мишенью становится
личная жизнь Волочковой в Лондоне под
покровительством известного
финансиста и юриста, что, в сущности,
тоже прекрасно. Нашелся просвещенный
человек – Энтони Керман (назовем его с
благодарностью), помогающий
осуществлять проекты Волочковой на
Западе. Слава Богу, это так редко.
Но куда там – огромная свора пишущих,
что паразитирует годами на теме
Большого театра, сделавшая себе имена
на критике Григоровича, теперь
отвлеклась на Волочкову. Можно только
удивляться, как с этим справляется
балерина. Сказывается характер, часть
ее незаурядной натуры. “В семь лет я
уже была готова к жертвам во имя балета”,
– говорит Анастасия, имея в виду с
детства непростые обстоятельства ее
прихода в балет. В Вагановское училище
не хотели принимать из-за роста.
Директором тогда был Константин
Михайлович Сергеев, и что-то он в ней
разглядел, поверил, взял. Но пришлось с
первых шагов больше заниматься,
доказывать свои права. Попала в класс к
Инне Борисовне Зубковской. На сцену
Мариинского театра вышла “досрочно”,
еще до выпуска, до своего диплома с
отличием. За четыре года в Мариинском
театре – 14 партий. В Москве появилась
не начинающей соискательницей, а
балериной, танцующей “Баядерку”, “Жизель”,
“Дон Кихота”, “Лебединое озеро”. В
Большой обычно так не приходят. Там
считают, Анастасии недостает
скромности – никто здесь с порога не
выпускает плакаты, календари и
открытки со своим изображением.
Но в Большом ведь никто (за малым
исключением) и не стремится выйти за
рамки театра. Мало кто имеет
собственную концертную программу,
гастроли, менеджеров, консультантов из
имиджевых агентств. Это же не значит,
что их не нужно иметь! Жизнь показывает:
наоборот, нужно. Большой театр полон
первоклассными солистами, но их имен и
лиц никто не знает. И, к несчастью, не
узнает, если сидеть сиднем и уповать на
естественный ход вещей. Надо понять:
сейчас не 60 – 70-е годы, когда слава
Большого, обеспеченная мощным влиянием
Григоровича, открывала автоматически
имена целых поколений артистов. И никто
не терялся в ряду, все были видны как на
ладони. Сегодня понятие внутреннего
центра здесь отсутствует, приходят
разные хореографы, репертуар мелькает,
названия, бывает, не задерживаются
дольше одного сезона. Власть случая
установилась там, где всегда
властвовала стабильность. Механизмы
популярности, соответственно, иные.
Волочкова ничего не оспаривает в
таком порядке, она, наоборот, согласна
работать со всеми подряд и работает –
Васильев, Эйфман, Смирнов, Гордеев,
Анжелов, Занелла, сохраняя при этом
дистанцию в поисках собственного пути.
Иначе бы она, оставшись однажды без
театра и сцены, без зала, где делают
класс для поддержания формы, просто
пропала бы, не выжила. Сегодняшняя
Волочкова, переломившая ситуацию в
свою пользу, выглядит не просто
достойно, она наглядно демонстрирует
оригинальную, еще никем в России не
опробованную модель поведения и
творческого жизнеустройства. Она – над
системой. Той самой, за которую крепко
держались именитые солисты и которую
яростно критиковали как тоталитарную,
но с которой так прекрасно уживались,
ибо она была для них единственно
возможной. Анастасия Волочкова, не
сказав ни одного бранного слова в адрес
театров – Большого и Мариинского,
сохраняет отношения с обоими ровно
настолько, насколько считает нужным. И
в этом контексте уже совершенно не
интересно обсуждать, кто более виноват
в превратностях судьбы – солистка, не
желающая вписываться в планы и графики
государственного театра, или театр, не
проявляющий к ней равного ее таланту
внимания. Это “основной вопрос
философии” российского балетного
солиста, он принес немало громких
скандалов, разочарований,
драматических разрывов. Анастасия
Волочкова, думаю, первая по-настоящему
свободная артистка балета, доказавшая
это в условиях современной России.
И только не говорите мне, что за ней
стоят деньги, и потому она делает, что
хочет. Это неправда, это спасительная
отговорка тех, кто не решается выйти в
свободное плавание под собственным
флагом. Не деньги, а воля, которая как-то
умещается в этой молодой прелестной
актрисе. Огромная воля, которой
восхищаешься едва ли не больше, чем ее
танцем. Да и кто сказал, что освоить
деньги так просто, надо такую голову
иметь, такие идеи в запасе?!
Означает ли это, что путь Волочковой,
будучи так организован, обеспечит ей
непременно творческое процветание? Нет,
конечно. Принужденная быстро учить
партии, много гастролировать с
сольными концертами, менять труппы,
партнеров и пр., она выигрывает в
скорости, но проигрывает в глубине и
основательности. Может быть, потому так
разительно отличаются ее партии в
Большом, сделанные в условиях
стационарного театра, с педагогами
Мариной Кондратьевой, Наталией
Бессмертновой (прежде всего Одетта –
Одиллия), от осваиваемого в спешном
порядке (Кармен).
Что ж, таковы ее выбор и собственное
понятие о времени и отпущенных ей
ресурсах. Интересно, что именно от нее,
которой еще танцевать и танцевать,
можно услышать мысли о грядущем, мысли,
которые обычно посещают известных
балерин перед уходом со сцены.
Волочкова и тут откровенна – возможно,
буду сниматься в кино или открою бутик,
где будут продаваться вещи с моим
именем. Как странно, скажете вы.
Еще бы! Но интересно. Очень интересно… |
