Босые пятки против коммунизма

15 января исполняется 100 лет хореографу Леониду Якобсону

Живи Леонид Якобсон (1904-1975) не в СССР в эпоху идеологически выдержанного искусства, а в ином месте в иное время - столетие со дня его рождения отмечали бы не только профессионалы и продвинутая публика. Но Якобсон творил в такую эпоху, что в энциклопедиях к его профессии "хореограф" добавляют прилагательное "советский". Живя при железном занавесе, он так и остался малоизвестен в мире, хотя значение Якобсона в истории балета не меньше, чем Петипа или Баланчина.

Всю жизнь Якобсон пробивал свои балеты. Ходил на приемы к начальникам, писал, умолял, грозил, упрашивал... Чудом Якобсону разрешили создать собственный коллектив - "Хореографические миниатюры". Власти его не любили и всегда подозревали в смертном грехе формализма. А Якобсон всего лишь "наивно" считал, что театр - такое искусство, где творческая задача каждый раз должна иметь заново рождающуюся форму. Он не знал, что сочиняли на Западе, но делал то же, за что в Европе и Америке превозносили, а в СССР травили. Врагом поневоле его сделала советская идеология, решившая, что танец на пуантах - это хорошая и классово близкая условность, а танец босиком - условность плохая, вредная для строительства коммунизма.

Биография Якобсона - пример того, как власть по глупости сама копала себе историческую могилу. Практически каждый балет Якобсона перманентно травили, соревнуясь в цветистой демагогии. Номер "В порту" по Мопассану заклевали на основании "Зачем советским людям показывать проституток?". Балет "Двенадцать" (по Блоку) запрещали 4 раза. Миниатюры по скульптурам Родена отменяли: они разлагают молодежь. Трико телесного цвета приказали сменить на платье - так целомудреннее. Обвинения в эротике - общее место нападок на Якобсона. Хореограф и в самом деле разбавлял горячей телесной энергетикой пресное болото так называемой "советской современной хореографии". (Не случайно Игорь Кон в недавно вышедшей книге про мужское тело в культуре специально отмечает Якобсона и его роденовский цикл, где царило "обнаженное и страстное тело".) При запретах ссылались на мнение народа: мол, советская публика не поймет и не простит. Как впоследствии иронически писала вдова балетмейстера Ирина Якобсон, "советская публика простила и с удовольствием смотрела спектакль".

С ним любили работать хорошие артисты, уставшие от однообразного классического репертуара. После многих лет работы в Кировском театре к нему на семидесятирублевую ставку ушла Алла Осипенко - народная артистка, прима-балерина. Когда очередной номер хореографа "Нимфа и минотавр" был запрещен, Осипенко с Якобсоном пробивали разрешение на показ через председателя Ленгорисполкома. Тот был поражен, что просители не просят личных благ - ни квартиры, ни машины, а всего лишь позволения исполнить какой-то балет. От изумления разрешил, а в конце аудиенции спросил: "Вам точно не нужно квартиру?"

Майя Плисецкая, которая исполнила роль Фригии в якобсоновском "Спартаке", вспоминала, как хореограф заставлял ее по сотне раз повторять каждое движение: "Танцевать в римских сандалиях, ставить ноги прямо, не выворачивая носки наружу и танцевать на носках, хотя нас всегда учили разворачивать ноги и не вставать на носки. Якобсон ставил каждое движение вплоть до отдельных нот, так что за минуту приходилось делать около пятидесяти па. Твои ноги делают одно, руки другое, голова - что-то совсем другое, но все это связано общим стилем". Когда Якобсон загорелся идеей поставить балет "Клоп" по Маяковскому на музыку Шостаковича, композитор разрешил Якобсону любые эксперименты с музыкой! Хореограф вставил в партитуру старинные романсы и даже еврейскую песню "Хава нагила", что окончательно вывело из себя чиновников. На их совести еще и утраченный якобсоновский балет на Девятую симфонию Шостаковича, запрещенный перед премьерой.

В жизни Леонид Вениаминович любил бахвалиться, а на упреки в нескромности ("и так все знают, что в Кировском театре вы самый талантливый и блестящий") отвечал: "В том-то и дело, что никто этого не только не говорит, но даже не знает". Публично называл хореографию Петипа "гадостью" и "дребеденью". Наталья Макарова, много работавшая с Якобсоном, вспоминает, как он "доводил всех до бешенства, утверждая, что декорации к его спектаклям могут создать только Дали или Шагал и что советские художники никуда не годятся". В общении Якобсон был малокоммуникабельным человеком, мог нахамить, мог даже ударить. Известна история с Арамом Хачатуряном. Ему не понравился якобсоновский "Спартак" - возможно, потому, что партитура была сильно сокращена после долгого сопротивления Хачатуряна. Дошло до драки, правда, случайной. Соавторы, балетмейстер и композитор, шли по Невскому и спорили. Хачатурян жестикулировал и случайно задел Якобсона по лицу. Тот подумал, что нарочно, и дал сдачи. Жена Якобсона безуспешно разнимала дерущихся творцов...

Он был страшно принципиальным во всем, что касалось творчества. Мог собственную жену-танцовщицу поставить во второй состав, а хорошую балерину - в первый. Когда было нужно для балета, проявлял чудеса - например, добился, чтобы группу артистов пустили в подвалы Эрмитажа, посмотреть засекреченный от народа трофейный Пергамский алтарь, который Советский Союз тогда еще не отдал ГДР...

В прошлом году бывшая труппа Якобсона восстановила некоторые его работы. Успех был потрясающий. Второстепенная компания сразу попала в номинанты "Золотой маски". В начале двадцать первого века танец Якобсона оказался удивительно свежим.

Время новостей, 15 января 2004 года

Анна Гордеева

Петрушка из гетто

Сто лет назад родился Леонид Якобсон

Когда Леонид Якобсон ставил "Спартака" в Большом театре (это был второй "Спартак" - после Моисеева, до Григоровича), Леонид Ильич Брежнев в беседе с Майей Плисецкой спутал его с хоккеистом Юханссоном. Генсек в отличие от своей дочери не был балетоманом, но что-то о главном театре страны знал. О Якобсоне же не слышал - потому что не того уровня фигура.

Ах нет же, дело не в масштабе таланта. Талант был, конечно же. Просто к людям, пробивающим себе дорогу, идущим по чужим судьбам вездеходом, Якобсон не относился. Его судьбой было обтекание, просачивание, маленькие хитрости, неслышное отчаяние. Выпускник петербургского училища, танцевавший в Большом скромные роли (максимум - Кот в сапогах в нашпигованной сказочными персонажами "Спящей красавице"), большую часть своей жизни хореографа-постановщика он провел в Ленинграде - и это была жизнь человека гетто.

Не было желтой звезды на рукаве. Был пристальный, параноидальный интерес Ленинградского обкома к искусству (выпуск каждого спектакля - как сквозь строй) и похлопывания по плечу людей благополучных и устроенных - похлопывания, аккуратно заталкивающие Якобсона в нишу миниатюриста, подальше от больших сцен. Да, ему удавались миниатюры, более чем удавались, поставил он их чуть не сотню, "Роденовский" цикл останется в веках. Более того, когда в столицах работы не было совсем, он ехал в Молдавию и там анонимно (таково было условие начальства) ставил танцы для ансамбля "Жок". Тоже удавалось, а как же.

Якобсон считал себя учеником Фокина, и взял от Фокина любовь к хитонам, а не пачкам, мягким тапочкам, а не пуантам. Собственно, ему хотелось высвободить тело артиста, чтобы можно было играть на нем без препон, - его интересовала живая чувственность, выплеск страсти в дуэте. Сейчас его сочинения (в репертуаре бывшего якобсоновского ансамбля остались крохи) кажутся до невозможности целомудренными, а в 60-х хореографа обвиняли чуть не в порнографии: на телесные трико исполнителей заставляли нашивать цветные клинья - чтобы никто не подумал, что на сцене голые люди. Но не только любовь влекла Якобсона: для тех лет и ненависть, и скорбь (выданная оплакивающей Спартака Фригии - мрачный, телесный, почти волчий вопль) были чрезмерны.

У него было острое, горькое чувство юмора. Оно прорастало в гротескные движения танцев - он ставил "Клопа", перекладывал в танце Бидструпа. Но выложился, высказался напоследок в "Свадебном кортеже", вариации на шагаловские темы, где родители выдавали невесту за богатого жениха, а влюбленный бедняк отчаивался. Движения персонажей были почти кукольны; характерные жесты взяты из еврейских народных танцев; лица вымазаны маской. Когда в финале бедняк начинал собирать слезы в ладошку - прорезывался просто фокинский Петрушка, персонаж навечно обделенный и навсегда неубитый. Как Якобсон, получивший маленький свой театрик (без сцены, конечно же) за шесть лет до смерти, в первой вымечтанной, долгожданной поездке в Штаты обруганный прогрессивными американскими критиками за нетанцевальность и после смерти не числившийся до недавнего времени на афишах ни одного театра. Но два года назад его бывшая труппа восстановила один вечер; в Мариинке тогда же восстановили и дважды сыграли "Клопа"; завтра в Музее кино покажут архивные пленки. Конечно, этого мало - но так мы можем представить себе жизнь Якобсона. Для него вот так "мало" - это было счастье.

Коммерсант, 15 января 2004 года

Юлия Яковлева

Гражданин хореограф

100 лет Леониду Якобсону

Сегодня исполняется 100 лет со дня рождения хореографа Леонида Якобсона – человека самой странной репутации в советском балете.

По одной версии, он гений и феномен, для которого нужно изобретать собственную систему координат. По другой – самая дутая фигура в высшей советской балетной лиге. Правда заключается в том, что при жизни Леонид Якобсон категорически вываливался из любой художественной концепции, не вписался и после смерти. Он застал последние отблески русского авангарда 1920-х: в команде молодых хореографов ставил в Кировском театре конструктивистский "Золотой век", разные акты хореографы попросту поделили между собой. И сам, не будучи авангардистом, пострадал от гонений на авангард.

Попытки вернуться в истеблишмент кончались крахом. Хореограф Якобсон честно пытался делать, что и все. Кажется, что ему просто не везло. Советское государство поощряло народные танцы "пятнадцати республик, пятнадцати сестер". Но ансамбль Игоря Моисеева был взлелеян и обласкан: ему выделяли спецпоезда и осыпали наградами. Леонид Якобсон же сочинил главные хиты для сверхпопулярного тогда молдавского ансамбля "Жок", но его авторство осталось в тени. Он ставил в Большом и Кировском, солисты, которые танцевали в его спектаклях, получали звания и ордена, но сам хореограф при этом так и не сумел нигде закрепиться и, случалось, жил исключительно на зарплату жены-танцовщицы.

Причины этому часто искали вне балета. То говорили, что все проблемы Леонида Якобсона из-за того, что он еврей. То пеняли ему на дурной характер: себялюбие и подозрительность были подогреты взрывным темпераментом – по Ленинграду гуляли слухи о том, как однажды на Невском свирепый хореограф, работавший тогда над балетом "Спартак", натурально подрался с автором музыки Арамом Хачатуряном, и всю оставшуюся жизнь господин Хачатурян называл сотрудника не иначе как "гражданин Якобсон".

В 1930-е, 1940-е, 1950-е неуспех Леонида Якобсона еще казался объяснимым: на сцене царили балеты-драмы сталинского соцреализма. Как многие опальные хореографы, Якобсон был вправе надеяться на реванш в хрущевскую "оттепель". Но и тогда ситуация изменилась для всех, кроме него. В 1956 году разбуженный весной Кировский театр заказал Леониду Якобсону "Спартака". Впервые на советской сцене классические танцовщицы обулись в сандалии, оделись в полупрозрачные туники и принялись сладострастно изгибаться, вихлять бедрами и носиться по сцене, запрокинув голову. Ленинград трясло: в чопорном Кировском впервые "давали секс". Толпы зрителей с биноклями разметали билеты чуть ли не за месяц. На судьбе автора это не сказалось никак. Он ждал реванша от гастролей на Западе, но и в Америке его "Спартак", перенесенный в Большой театр, критики разбомбили – даром что с Майей Плисецкой.

После долгих окопных войн в чиновничьих кабинетах Леониду Якобсону удалось выбить собственную труппу "Хореографические миниатюры". Несколько лет она существовала на грани закрытия и запрета спектаклей, и эти несколько лет свели хореографа в могилу. Его смерть не прояснила ничего. Сегодня его спектакли выглядят невероятно возбужденным посланием ниоткуда и никуда. Это ни на что не похоже, у этого нет предшественников, но и подражателей тоже нет. Опору ему давало не притяжение к чему-либо, а отталкивание: всю свою жизнь Якобсон воевал с классическим балетом. Исступленно порицал балет за интровертность, скуку, холод и гранит. Но его собственные спектакли, очень импульсивные и изобразительные, балансируют на грани сочной театральной вульгарности. Якобсон любил ставить "ожившие картины" – миниатюры по мотивам скульптур Родена или картин Шагала. И эти точные ссылки на источник подчас выглядят попыткой подстраховать хореографию от говорливого хаоса. Глядя на его страстные и странные спектакли, многие до сих пор не уверены: талант ли это? Критикам гражданин Якобсон всю жизнь отвечал одинаково. Ему редко давали слово. И он брал его сам: читая балетные книги или статьи, помечал на полях: "Вот дура!" Пространнейший теоретический трактат этого гения и безумца так и остался ненапечатанным.

НГ, 15 января 2004 года

Майя Крылова