Театральный смотритель Интернет-журнал adagio.ru

Спектакли  Прожекты
Люди Власти

Заказ билетов в Большой театр

 

 

  
Собеседник, 7 октября 2003 года

Татьяна Петрова

Николай Цискаридзе: Когда партнерша решила рожать, я был в шоке

В историю русского балета Николай Цискаридзе войдет не только как премьер Большого театра, обладающий уникальными природными способностями, но и как самый молодой народный артист, получивший это звание в 27 лет. Впрочем, ему и «заслуженного» дали рано — в 23. Вот и докажи теперь, что это он, а не кто другой трижды приезжал из Тбилиси в Москву поступать в хореографическое, а ему всякий раз говорили: «Никаких данных...»

«Первой Госпремии хватило только на кровать»

— Николай, в неполных 30 лет вы имеете три «Золотые маски», две Госпремии, звание народного артиста России плюс массу других отечественных и зарубежных премий. По-моему, в смысле наград стремиться уже некуда?

— Ха-ха-ха! Есть еще три степени «За заслуги перед Отечеством». Вообще-то их четыре, но первая дается президентам, и на сегодняшний день ее имеют только Ельцин и Путин. А я президентом быть не собираюсь... Существует и множество международных призов, например, орден Почетного легиона во Франции — за вклад в мировое искусство. Да много чего есть. Это не значит, что мне все дадут. Но почему бы не помечтать? (Улыбается.) К слову, недавно я получил высшую награду Грузии — орден Чести. Мне вручили его в день рождения моей мамы, и я представляю, как она радовалась бы. К сожалению, ее нет уже почти 10 лет. А вот родная тетя, бывает, частенько отчитывает меня, приводя в пример подруг, у которых выросли очень хорошие дети и внуки.

— Вы для нее не слишком хороши?

— Я сам, всякий раз удивляясь, парирую: «Ну у кого из твоих знакомых есть племянник — народный артист России?» Тетя задумывается и перестает меня ругать.

— Слышала, первую Госпремию вы потратили на новую мебель. А вторую?

— В первый раз денег хватило только на кровать. Да... (Улыбается.) Я купил хорошую кровать... Вообще же все зависит от того, сколько человек проходит по данной номинации. В прошлый раз я был один, а в этом году получал премию вместе с Илзе Лиепа и Роланом Пети (за спектакль «Пиковая дама». — Т.П.), поэтому денег было меньше, и я не заметил, как они разлетелись. Хотя, вы же понимаете, дело не в сумме. Просто, как сказала Раневская: «Очень приятно, когда тебя хвалят». А если еще президент в торжественной обстановке говорит тебе теплые слова!.. А если к тому же тебе вручают премию в компании с Кириллом Лавровым, Алисой Фрейндлих, Татьяной Шмыгой, Мариной Нееловой, Аллой Демидовой, Юрием Башметом!.. Мне было бы приятно просто оказаться рядом с этими великими людьми. А я, мальчик сопливый, получал с ними одну и ту же награду. Ну, правда, в первый раз мне ведь было 27 лет.

— Не скромничайте, Николай. Некоторые факты вашей биографии уже превратились в легенду: беременная вами мама уехала из Москвы в Тбилиси, потому что считала, что грузин должен родиться в Грузии; в детстве вы ткнули пальчиком в открытку с изображением Большого театра и сказали: «Я буду там танцевать...»

— Я тоже однажды прочитал в статье, будто Цискаридзе все придумывает — слишком уж красивая у него жизнь. А что красивого-то? Моя семья была абсолютно далека от балета. Когда мама в 43 года родила меня, все бабушки и дедушки пребывали уже в мире ином. Но была замечательная няня, воспитавшая много своих и чужих детей. Когда она в первый раз пришла в наш дом, мне было 13 дней, а ей 70 лет. Развернув пеленки и увидев мои длинные, ровные, красивые ноги, няня воскликнула: «Балеруном будет». Да и мама потом смеялась: «Кроме ног, ничего не выдали». В советское время в магазинах продавались синие цыплята по рупь двадцать, так вот, младенцем я был очень похож на них. (Смеется.) Сейчас я уже и сам, как профессионал, могу сказать: мои природные данные были не просто хорошими, а уникальными.

— Как лауреат Госпремии, вы имеете право смотреть спектакли Большого театра из директорской ложи. Это все привилегии?

— Есть, кажется, льготы по оплате квартиры. Но я этим не интересуюсь. Просто даю домохозяйке сумму, которую она называет. Я был слишком избалован женским вниманием — сначала няня за мной ходила, потом все делала мама...

— И теперь совсем не приспособлены к быту?

— Ну, почему же? Думаю, если припрет, все сделаю быстро. Но пока в этом нет необходимости. Много лет мы с мамой жили в коммуналке. Комната, где у меня сейчас кухня, принадлежала нашей соседке Нине. Когда мамы не стало, все домашние заботы взяла на себя эта потрясающая женщина. Она просто говорила мне, сколько денег нужно за телефон, сколько за свет. Потом вся квартира стала моей, но с Ниной мы по-прежнему в прекрасных отношениях.

«Меня могли уволить — и никто бы этого не заметил»

— Большой театр всегда славился не только своим сценическим искусством, но и закулисным. Сейчас вы премьер и можете говорить что хотите и о ком хотите. А когда только пришли?

— Я пришел в Большой в 18 лет и первые годы вообще не понимал, что происходит. Во многие ситуации просто не врубался. Все казалось шоколадным, я верил в свое светлое будущее. (Улыбается.) Да думаю, для любого ребенка Большой — структура непонятная... Потом потихоньку пелена с глаз начала спадать, и теперь я даже рад, что все случилось именно так. Узнай обо всем сразу — может быть, испугался бы надолго. Прожив же в театре не один год, я понимаю, что был очень нахальным мальчиком: вступал в конфликты, борясь за место под солнцем, смело разговаривал с занимающими высокое положение и очень злопамятными людьми. Со временем, правда, все они исчезли и с моего пути, и из театра вообще — интригуют-то, как правило, бездари, те, кто не может самовыражаться другим способом.

— Разве Григорович, взявший вас в театр, не мог защитить?

— Мог. И даже следил за тем, чтобы меня не обижали. Иначе я, наверное, не выжил бы. (Смеется.) Конечно, давая мне роли, он прекрасно понимал, что тем самым я отнимаю работу у других танцовщиков. А что такое работа в Большом в те годы? Это не количество спектаклей, за которые тогда вообще не платили. Борьба разгоралась из-за гастролей. Представьте себе: распад СССР, налогов еще нет. С теми деньгами, которые нам платили за границей, мы были здесь просто миллионерами. Кто умел торговать, знал, куда вкладывать деньги, разбогатели и жили очень хорошо. Это я, ребенок, ничего не понимал. Помню мои первые гастроли с театром в Лондоне. Куча денег, не надо отмечаться: куда пошел, когда вернулся, главное — чтобы явился на спектакль. Старшие коллеги возили с собой электрические плитки, гречку, консервы, народные артистки пешком ходили с базара, неся на себе тяжелые сумки. А я ел в ресторанах и ездил на такси. Словом, дорвался! (Улыбается.) Мама научила меня получать удовольствие от жизни. Зачем экономить на желудке? Я знаю артистов, живущих в золоте и антиквариате, но страдающих язвой...

— Но в Москве вы, кажется, пользуетесь подземкой?

— В метро очень удобно ездить утром на работу.

— Вы как-то сказали, что сегодня Большой не культивирует систему звезд. Что это значит? Ведь звезды в театре и сейчас есть. Вы в том числе.

— Звезды есть только на небе. Артисты классического искусства не так раскручиваемы, как эстрадные. Да и Большой, думаю, не заинтересован в этом. У нас всегда аншлаг, независимо от того, какой спектакль и кто танцует, поет или играет.

— Но есть суперпопулярные постановки, например, «Баядерка» с вашим участием, на которую невозможно купить билеты даже у спекулянтов.

— На все классические спектакли попасть очень сложно. А если еще танцует интересный состав, то вокруг театра возникает ажиотаж со стороны людей, которые в балете что-то смыслят. Великая Вишневская права: «Когда выходишь на сцену, то поешь (или танцуешь) по большому счету лишь для нескольких людей в зале, которые понимают, что ты делаешь, и могут оценить твой профессионализм». Я вот сегодня ехал в машине, и какая-то эстрадная чувиха без голоса выла «Каста Дива». На мой взгляд, это кощунство — не имея никаких голосовых данных, браться за одну из самых сложных оперных арий. А общая масса слушателей наверняка воспринимает это банально: «Какая классная мелодия!»

— Вы всегда отличались колким языком. Поэтому у вас в театре нет друзей?

— А у кого они там есть? Друг — это тот, кому можно многое доверить. В театре такие вещи делать опасно. Я не верю в театральную дружбу и считаю, что надо просто со всеми поддерживать нормальные отношения. В этом смысле для меня всегда останется эталоном Галина Сергеевна Уланова, которая со всеми вела себя одинаково интеллигентно.

— Вероятно, отчасти в этом залог вашего успеха — со всеми поддерживать нормальные отношения? Когда в Большом началась травля Григоровича, вы не подписали против него ни одного письма. Пришел Васильев — и доверил вам все главные партии в своих спектаклях...

— Мне был 21 год, когда ушел Григорович. Я был никто, мурашка. Меня могли уволить — и никто бы этого не заметил, разве что в расписном листе одной фамилией на Ц стало бы меньше. Васильеву же просто было нужно, чтобы кто-то танцевал в его спектаклях. А я мог это делать.

— Больше никто не мог?

— Можно, конечно, и зайца научить курить... Однако некоторые партии в театре никто, кроме меня, не танцует. Как и в фигурном катании (улыбается), в опере и балете есть обязательная программа, а есть вещи, которые может делать не каждый. Например, спектакль «Паганини» требовал от танцовщика такой виртуозности и таких способностей, которыми в Большом обладал в тот момент только я. Но это не значит, что я был любимчиком Васильева. Моя жизнь в театре в период его правления была не такой уж легкой.

— Сейчас с обоими общаетесь?

— Нет! Я с Васильевым никогда не общался. Меня вызывали на репетицию — я ее отрабатывал. Ставили на спектакль — танцевал.

— А с Григоровичем?

— Всегда стараюсь поздравить его с днем рождения, тем более что мы оба родились в Новый год. И очень благодарен Юрию Николаевичу за тот шанс, который он мне предоставил. Я был его лебединой песней — последним из огромного полка ведущих артистов, которых он взял из школы и ввел в спектакли. Риск ведь был огромный. Мне до сих пор страшно смотреть на видео свой выпускной экзамен. А опытный Григорович увидел во мне, цыпленке, те персонажи, которые потом доверил танцевать. Скажем, в «Ромео и Джульетте» в игровом плане самая сложная партия — Меркуцио. Для многих она — венец карьеры. А у меня это был разбег. Со мной танцевали артисты, которые 20 лет служили в театре, чтобы получить эту роль, после чего уходили на пенсию. А я с Меркуцио начал...

— Крыша не уехала?

— Слава Богу, она у меня хорошо привинчена.

«Я 3 года прослужил на низшей ставке»

— Вы не терпите непрофессионализма, критикуете чужие танцы...

— Нет-нет. Чужие танцы критиковать нельзя. Я могу высказаться против руководства, допустившего непрофессионализм, но не против артистов. Во-первых, не суди да не судим будешь. А во-вторых, нет неталантливых людей. Я сейчас уже меньше высказываюсь. Нервов не хватает. Это раньше нужно было доказывать, что имею право на какое-то место, и бороться с теми, кто не хотел, чтобы я его занял.

— Вы что, в лицо говорили: «N делает это непрофессионально. Я могу сделать лучше»?

— И говорил, и доказывал. Хотя сейчас, уже имея опыт, я бы так рисковать не стал. Тогда был слишком глупый, наивный...

— Подобные высказывания обычно не вызывают у окружающих положительных эмоций.

— А я и не вызывал положительных эмоций. И сейчас, думаю, мало у кого вызываю их, когда что-то делаю...

— Вы довольно резко высказывались о Волочковой. Нажили себе еще одного врага?

— Не-ет. С Настей у нас всегда были замечательные отношения, хотя мы позволяли себе разные высказывания в адрес друг друга.

— Не обижайтесь, но мне кажется, в ваших рассуждениях о том, что на зарплату балерины в Большом невозможно было заниматься такой саморекламой, сквозит зависть.

— Я говорил лишь о нормах приличия... Меня удивляет другое. Почему тех, кто связан с вокалом, непременно спрашивают о Баскове, а занимающихся танцем — о Волочковой?

— Вы находите это странным?

— Да нет. Понятно, что обе фигуры очень раскручены. И я нисколько не умаляю их достоинств. Но в опере и в балете есть и другие артисты, достойные раскрутки. Просто им не встретился человек, который вложил бы в них деньги.

— По-моему, с вашим статусом сегодня несложно найти такого человека.

— Мне уже много лет предлагают сделать творческий вечер. А я истерически боюсь. Мне спектакль станцевать легко, концерт — очень сложно... И потом, слушайте, че меня раскручивать-то? Все, кому интересно, меня и так знают. (Смеется.)

— Те, кого все знают, не могут спокойно ездить в метро.

— Неправда. Все люди могут ездить в метро.

— Сомневаюсь, чтобы Волочкова делала это.

— Думаю, она там никогда не бывает. Но это другое дело. Спуститься-то может любой. Я видел в метро многих наших легендарных актеров, которые ехали на службу. Все зависит от того, хочет человек, чтобы его узнали, или нет... Однажды Мэрилин Монро отправилась с подругой по магазинам. Два часа они ходили, и ни один человек не обратил на них внимания. Подруга стала возмущаться: «Это ненормально! Тебя никто не узнает!» Монро спрашивает: «Ты хочешь, чтобы меня узнали?» Сняв с головы платок, она взлохматила волосы, подкрасила определенным образом губы... И через минуту рядом образовалась толпа.

— Извините, Николай, можно еще о Волочковой?.. По-вашему, она — балерина от Бога?

— Мы все от Бога... А в профессии? Безусловно, Настя не бесталанный человек. Другой вопрос — нравится ли людям, что она делает, или нет. Но это уже зависит от вкуса. А я не вправе никого судить.

— Отчего же все танцовщики Большого отказались быть ее партнерами?

— Ну, не все... Когда Настя перешла в Большой, я был первым и единственным, кто довольно долго танцевал с ней несколько спектаклей, а про некоторые спектакли честно сказал: «Мы не можем танцевать, потому что ты для меня слишком крупная». В этом нет интриги. Артистов балета всегда подбирают по пропорциям. Поэтому, когда Настя после перерыва снова вернулась в Большой, для нее пригласили партнера со стороны.

«Ксюша Горбачева ушла, а Таня Андропова — танцевала»

— С вами все ясно: вы в раннем детстве заболели балетом и упорно шли к своей цели. Но почему многие известные люди отдают детей и внуков в хореографию? Это ведь адский труд, зарплата в театре мизерная...

— Из нашего училища выходят с хорошей фигурой, выправкой. Кроме того, ребенок занят там с девяти до шести. За ним строго следят, и почти невероятно, чтобы он начал пить, курить, колоться. В СССР это была одна из самых привилегированных и престижных школ. Мы стояли в одном списке с Оружейной палатой и Большим театром на посещение официальными делегациями. Всех премьер-министров, принцесс, королей утром неизменно привозили в училище на маленький концерт, и только потом были встреча с главой государства, экскурсия в Оружейную палату, ланч и спектакль в Большом — обычно «Лебединое озеро» или «Спартак».

— Вы учились в одно время с дочерьми Борового и Хазанова, внучками Андропова, Горбачева и Ельцина. Интересно, кто-нибудь из них остался в балете?

— Алиса Хазанова училась со мной на одном потоке. Мы вместе танцевали, дружили и дружим до сих пор. Она вышла замуж, сейчас не танцует, окончила институт как хореограф и теперь занимается постановками. Ксюша Горбачева, по-моему, ушла после пятого класса. Таня Андропова танцевала в Большом лет 9 или 10...

— Увы! Ни одно из этих имен не на слуху. Никто не стал примой.

— В каждом поколении на слуху бывает множество имен. Но проходит время, и остается кто-то один. Все эти девочки были артистками определенного амплуа. Алиса много танцевала характерные танцы. Таня в основном работала в кордебалете... Балет — такое искусство: если не выстрелил до 23 лет, больше можешь не целиться. Однако у женщин все иначе. Не знаю, как сложилась бы моя судьба, если б я родился девочкой. Может, вышел бы замуж и рожал бы детей. (Смеется.) Вон моя партнерша недавно ушла в декрет. Когда мне сказали об этом, я был в шоке: дура! карьера на самом взлете! с кем я буду танцевать?.. По-человечески я ее понимаю и рад, что она станет мамой. Хотя для балерины это очень серьезный шаг: девять месяцев без движения, а как потом организм поведет себя — неизвестно.

— Когда-то вы сказали, что в 30 лет пора задуматься о вечном. Сейчас, за несколько месяцев до юбилея, уже так не думаете?

— Почему же? Очень даже думаю. Поэтому и поступил опять в институт. По первому образованию я педагог. А новая моя специальность — «Менеджмент и управление». Надо, чтобы тыл был надежный.

— Артисты балета рано выходят на пенсию — в 38 лет. Однако многие танцовщики заканчивают жизнь с искусственными суставами, на костылях. Вас это никогда не пугало?

— Все мы под Богом ходим. И в том, что в жизни ничто не происходит случайно, я уверен. Без сомнения, мужчины изнашиваются быстрее — у них работа сложнее, очень большая нагрузка на позвоночник.

— Неужели и несколько лет назад, когда попали под машину, не было страшно? Не дай бог, не смогли бы больше танцевать...

— Еще как страшно было! Но, видимо, я родился в рубашке. Ведь много лет назад на том же месте насмерть задавили моего одноклассника. Там вообще часто гибнут люди, место какое-то заколдованное... Тогда я, конечно, сильно испугался. А потом история подзабылась, и я опять стал перебегать там дорогу. Теперь, правда, аккуратнее...

— Я так и не поняла: вы оптимист или пессимист?

— Просто нормальный человек... А в трудной ситуации спасаюсь юмором.

— У веселых людей бывают комплексы?

— Комплексы бывают у всех.

— Слышала, в детстве вы страшно комплексовали по поводу своей внешности...

— Я был очень гадким утенком. И до сих пор страшно комплексую. Вы представить себе не можете, как мне грустно, когда утром я встречаю свое лицо в зеркале! (Заразительно смеется.)

— Потому и развесили в квартире огромные зеркала?

— А что делать? Моя профессия — это прежде всего моя внешность. Я ведь должен на сцене выглядеть прилично. Ха-ха!

— Мне казалось, для «балеруна» важнее ноги.

— Нет-нет. Когда внизу есть, а наверху нет — это неинтересно. Должна быть гармония.

— Любопытно, что в «Соборе Парижской богоматери» вы выбрали себе роль отнюдь не красавца Квазимодо...

— Когда меня спросили, что бы я хотел там станцевать, я ответил: «Эсмеральду». Но... не сложилось. (Смеется.) Из остальных ролей был интересен только Квазимодо. А вообще-то я мечтаю сыграть Воланда. Причем в кино. И лет через 20. Поверьте, никто не будет выглядеть в костюме так, как я. Ха-ха-ха!

— Это как же?

— Шикарно. Булгаков ведь подробно описал, как Воланд появляется на Патриарших прудах, какая у него походка, манеры, как держит трость... Уверен, это моя роль.
 
"Театральный смотритель", www.bolshoi.net - совместный проект.  Пишите pr@bolshoi.net 
Дата последнего изменения 08 октября 2003 г.