Спектакли  Прожекты
Люди Власти Будни и праздники Не Большой театр

Вечерняя Москва, 2 февраля 2004 года

Наталия Зимянина

Не очень современный Цискаридзе

Знаменитый танцовщик Большого театра, самый романтичный его артист, удостоен теперь не только двух Госпремий, но и “Триумфа” – негосударственной награды за высшие достижения в искусстве. Последние месяцы его не видно на сцене – после травмы ноги он лечится во Франции.
Но на вручение “Триумфа” прилетел.

– Как хорошо, что не надо задавать глупый вопрос, куда вы потратите немалые премиальные деньги. Но что все-таки случилось с ногой?
– (Вздох. Отвечает как по заученному: ведь все спрашивают одно и то же!) В Парижской Опере на репетиции нового балета “Клавиго” Ролана Пети по пьесе Гете я упал. На ровном месте. Оказалось, в колене лопнула связка, она называется крестообразная. Врачи считают, что это произошло не от того, что я чтото неправильно сделал на сцене. Это последствие нагрузок за последний год. Мне сделали операцию, и теперь я вынужден ждать, когда все будет хорошо.

– Знаете ли вы, что и у Плисецкой та же история?
– Знаю. Мне передали от нее привет, которому я был очень рад.

– Вот вы сейчас побыли во Франции. Ну и как выглядит оттуда Россия? Что там про нас спрашивают?
– Французы к нам сейчас очень доброжелательны. Спрашивают обо всем. Насколько у нас холодно? Какие нравы? Какая жизнь после распада Советского Союза?

– В Париже презирают всех, кто не говорит по-французски. Вы говорите? – Я был вынужден научиться. Но пока, как Элиза Дулитл, придерживаюсь двух тем: погода и здоровье.

– Франция только что признана одной из самых шовинистических стран. Это как-то ощущается?
– Я провел месяц в Биаррице, в крупном европейском реабилитационном центре. Туда съезжается самая разнообразная публика, например, знаменитые спортсмены разных национальностей. Так что я абсолютно ничего такого не почувствовал. Вообще я иду под маркой “русский”. А на внешность никто не реагирует.

– В фойе Парижской Оперы много старинных бюстов. В основном певцы. А артисты балета?
– В театре есть специальный старинный Зал балерин, прямо за сценой. Его очень редко открывают, но он даже “участвует” в некоторых спектаклях. В зале много портретов балерин. Увековечены и танцовщики – Новер, Вестрис. Репетиционные залы тоже называют не просто первый, второй, третий. Есть залы Нижинского, Лифаря, Петипа, Баланчина, Нуреева. Приятно, что в основном это выходцы из России.

– А я считаю, и не надо. Потому что – а судьи кто? Кто будет решать? У нас когда-то пытались поставить стелу с великими именами. И начались такие разборки – кого вносить, кого не вносить… Время покажет, кто кем был.

– Я сам спектакли не видел. Знаю достоверно, что гастроли прошли с огромным успехом. В конце концов, театр работает для зрителя, а не для прессы! Важный показатель: билеты невозможно было купить не только в кассе, но и у перекупщиков. Большой еще раз доказал, что он остается Большим независимо от того, что привезли и кто танцует. Но, конечно, две личности имели колоссальный успех: Светлана Захарова и Мария Александрова – их фамилии в Париже у всех на устах.

– Как вы сами относитесь к “Дочери фараона”? Балетмузей имеет право на существование?
– Мы должны сохранять в культуре все лучшее, а не разбазаривать ее. Просто для нынешней постановки надо было дать крупному композиторусимфонисту или дирижеру аранжировать музыку Пуни, чтобы она не выглядела просто “трам-пам-пам”. Большие композиторы часто брались за оркестровки. Допустим, Глазунов оркестровал фортепьянные произведения Шопена для балета “Шопениана”. Боже, что я знаю вообще…

– Ужас! Страшно разговаривать! И зачем вам это?
– А сама идея восстановления замечательна. Я принимал участие в постановке мариинской “Баядерки” и держал в руках “репетиторы”…

– Что это такое?
– Такие клавиры у режиссера, ведущего спектакль. И там отмечены по тактам выходы Матильды Кшесинской или Анны Павловой. Написано, что данная вариация вставлена для балерины такой-то. В “Баядерке”, например, помечено: “Для г-жи Трефиловой”, “Для г-жи Егоровой”… И это так приятно!

– Французская критика отличается от нашей?
– Она никогда не унижает актеров.

– Возможна ли во Франции ситуация, какая сложилась у нас вокруг Анастасии Волочковой?
– Начнем с того, что во Франции нет актеров, которые умеют превращать балет в массовое зрелище.

– Вы считаете такой дар достоинством?
– Почему нет? Это популяризация очень элитарного жанра. Но в любом случае во Франции подобная история не получила бы такого резонанса. То, что случилось в России, – не вина и не заслуга Насти. Это во многом вина прессы.

– Один критик написал, что вы чего-то там недовернули в каком-то пируэте. А вы заявили, что у вас каждое выступление снято на видео, и пусть вам покажут, чего вы там такое недовернули. Это анекдот или правда?
– Правда. Критик передо мной извинился…

– Вот, спасибо технике. Сильная вещь.
– …и признался, что писал по генеральной репетиции, а не по премьере.

– Зная ваше чувство юмора, осмелюсь спросить: каково это, когда тебя называют первым принцем Большого театра?
– Первым быть всегда тяжелее. Надо соответствовать. Я ироничный человек прежде всего по отношению к себе. Но возьмите тот же “Триумф”. Двадцать членов его жюри – сплошь величайшие имена. Их признание для меня безумно важно. Когда я был юным артистом, многое давалось ва-банк. Теперь я не имею на это права.

– На ваш взгляд, есть ли у Большого театра в последние годы стопроцентные удачи?
– Для меня важно, что такое признание получила “Пиковая дама” Ролана Пети. Думаю, удался балет “Ромео и Джульетта”. Сам не видел, но ценю мнение директрисы Парижской оперы Брижит Лефевр.

– А из опер?
– Я очень рад, что у нас пошла “Турандот”.

– Вернемся к ноге. Виталий Кличко порвал связку колена, занимаясь кайт-серфингом. Восстанавливался пять месяцев. А вы себе сколько даете?
– Доктора сказали, после операции – шесть месяцев без прыжков и резких движений.

– Один великий педагог по вокалу говорит, что певцам всегда надо иметь вторую крепкую профессию. У вас она есть?
– Да. Сразу после школы я закончил институт как педагог.

– А не собираетесь ли вы что-нибудь ставить?
– Нет. Не чувствую в себе этот дар. Балетмейстерами становятся или в двадцать лет или никогда.

– Теперь о крепкой мужской дружбе. Светлана Захарова говорит, что дружба между балеринами невозможна в принципе. А как у танцовщиков?
– (Тяжкий вздох). Не знаю. Я как-то никогда не дружил с танцовщиками. Танцовщиками я называю артистов моего ранга. А не просто артистов кордебалета или солистов.

– Большой театр – это Маквала Касрашвили, Зураб Соткилава, Бадри Майсурадзе, Нина Ананиашвили. Есть ли в театре что-то вроде грузинской диаспоры?
– (Будто обидевшись) Нет. Есть очень яркие, очень талантливые актеры, которые служат в главном российском театре и высоко несут славу российского искусства, являясь по национальности грузинами. Я думаю, Грузия может этим очень гордиться. Потому что стать в Большом театре первым певцом или балериной очень трудно.

– Какие новые мысли пришли в голову за время вынужденного отгула? По чему скучали?
– Переоценка ценностей очень сильная идет. Я очень рад, что есть время остановиться, подумать. Потому что до сих пор жизнь моя шла в серьезной гонке. А скучал я больше всего по своему дому.

– Долго пробудете в Москве?
– Месяц. Потом вернусь в Биарриц восстанавливаться дальше.

– Как?
– Я делаю много всяких упражнений. Это же вещь, которая должна прирасти, прижиться.

– Какая еще вещь?
– Ну, связку же заменили.

– Ее откуда-то взяли из организма?
– Да. И вот теперь она должна научиться жить на этом месте. А я к этому должен привыкнуть.

– Ну хоть не болит?
– Нет, слава богу.

– Я никогда не видела вас на машине. У вас нет машины?
– Нет. Я и не умею водить машину. Я не очень современный.

– Вы приехали – а в Москве такой доисторический гололед. Как же вы тут передвигаетесь?
– Большой театр понимает, как мне тяжело, и мне дают машину. Для меня и Парижская Опера сделала все что возможно, а Большой полностью оплачивает лечение в Биаррице. Я очень благодарен. Приятно видеть, что театр заинтересован в своих актерах.

– Острый вопрос. Вас не раз женили на певице Маше Максаковой. Она вас хоть в Биаррице навестила?
– Когда я в Москве, Маши нет в стране. А когда я был во Франции, ее там тоже не было.

– Правда, что фортуна не любит, когда очень стараешься?
– Правда. По моему опыту, когда чего-то очень сильно хочешь – как правило, не исполняется. А когда уже махнешь рукой – само обязательно приходит. Я всю жизнь мечтал танцевать в Опера де Пари. Потом понял, что этому не быть никогда. И вдруг меня зовут! Я и Света Захарова были первые за десять лет, кого туда пригласили. Да много таких примеров. Я мечтал поступить в Московское хореографическое училище – меня не принимали. Поступил в Ленинградское – меня тут же приняли и в Московское.

– Поговаривают, что в ближайшее время вы собираетесь выйти на сцену Большого в “Спящей красавице”. Чуть ли не в мимансе.

– Ну, не в мимансе. В первом акте “Спящей” есть Розовое адажио: танец Авроры с четырьмя женихами. Это очень важная роль. Три жениха и один основной, который с ней очень много танцует, держит ее. А прыгать там не надо. И я сказал руководству, что я могу в апреле выйти, чтобы не утратить навык.

Столько месяцев не держать никого! Страшно же – пройдет уже шесть месяцев – не знаешь, как организм среагирует. Тут каждый день волнуешься перед выходом, а по истечении такого срока?.. А в мимансе я очень много участвовал, когда был начинающим. И сундук таскал в “Корсаре” – я там был купец с бородой; и бочку в “Жизели” носил. В “Баядерке” я три года изображал воина – сидел или стоял рядом с троном, мы с напарником чередовались, кто из нас сядет.

– В балетах есть потрясающая музыка. Может ли она так захватить артиста, что он вот-вот бросит танцевать и уйдет со сцены?
– Ну, это не профессионально – уйти со сцены. Но я понимаю, о чем вы. Мне было очень сложно, когда ставилась “Пиковая дама” на музыку Шестой симфонии Чайковского. И первую неделю я страшно переживал. Потом привык, начал воспринимать ее как аккомпанемент – стало легче. Но вы себе не представляете, как приятно на делать что-то на сцене под такую великую музыку.

– У вас есть любимые музыкальные балетные темы?
– Я составил для себя одну долгую запись многих адажио. Очень люблю гулять по берегу моря и слушать ее. Там и из “Щелкунчика” есть. Вы не представляете себе, сколько раз я слышал это знаменитое адажио из “Щелкунчика”! Я же не только танцую спектакль, я же еще и репетирую под это. И я совершенно по-другому воспринял эту музыку, когда сейчас гулял в Биаррице. Я уже три месяца как оторвался от балета. И почти не могу себе представить, что я под нее когда-то танцевал! Но даже только слушать “Щелкунчика” или “Спящую красавицу” – большое счастье.