|
В интеллектуальном балете главное -
голова, а не ноги. На фото: сцена из "Магриттомании"
Юрия Посохова
Пресса о
спектакле
|
|
Газета, 24 мая 2004 года
Лейла Гучмазова
Премьера на троих
В Большом театре прошла
премьера молодых хореографов
На премьерной афише
одноактных балетов в Большом
красовалась комбинация из трех пальцев
- но не кукиш, а пучок указующих перстов.
С концепцией премьеры эта картинка (студия
"Мохиндизайн") совпадала
абсолютно, и эпатажа в этом "некукише"
было столько же, сколько в новинках.
Вечер ознаменовал вступление в права
нового худрука балета Большого театра
Алексея Ратманского. Ратманский
сформулировал сверхзадачу: показать,
что балетмейстерский кризис в России
не так страшен, как его малюют. Видимо,
из Дании, где Королевский балет
заключил с Ратманским-танцовщиком
пожизненный контракт (и который он
расторг, получив приглашение в Большой),
российская действительность выглядела
радужнее. В любом случае на достойный
вечер три балета наскребли. Ратманский
провел переговоры с человеком из Сан-Франциско,
бывшим танцовщиком Большого театра
Юрием Посоховым. Планировали
оригинальную «Медею», но что-то не
совпало и Посохов перенес сделанный им
в San Francisco Ballet в 2001-м «сюрреалистический
балет» - «Магриттоманию». Самому
молодому в компании - Раду Поклитару,
который резко прославился полгода
назад в совместной с Декланом
Доннелланом «Ромео и Джульетте»,
худрук предложил «что-нибудь небольшое,
легкое, сюжетное». Сошлись на «Палате №
6» Чехова. Наконец сам Ратманский
уладил вопрос об авторских правах с
Театром танца Алексея Фадеечева и
перенес в Большой свою «Леа», вызвавшую
осенью 2001-го в Москве бурю радости.
'Разминали' зал Чеховым. В «Палате № 6»
процентов семьдесят успеха - заслуга
сценографа, который вынес на сцену
синопсис золотого века ВРЛ: тут тебе и
мрак Достоевского, и фантасмагории
Гоголя, и любимые черно-белые шлагбаумы
Салтыкова-Щедрина, строящие
пространство по стойке смирно. Дверь в
палату (посреди пустоты) поначалу
исправно впускала и выпускала
обитателей, а к финалу заросла вдруг
колючками. Торчала на высокой стойке
ванна, похожая на поросенка. Герои
носились друг за другом взапуски, не
имея толком танцевальных слов и вопя
чеховское «Дорогой коллега, вам надо
отдохнуть и проветриться!». Осевший в
генах советский драмбалет, где
чиновник и маленький человек корячился
в универсальном деми-плие, здесь
объединился с европейскими
семидесятыми: идеально ритмичный
половой акт под арпеджио Арво Пярта мог
казаться достижением только невинному,
не знакомому со «Спящей красавицей»
Матса Эка зрителю. Зато пошедшую за
Поклитару команду молодых солистов
можно считать его пятой колонной
внутри Большого: эти люди уже умеют
просто бегать, просто кричать и играть
спектакли без «высокой духовной цели»,
что радует несказанно.
«Магриттомания» щенячьей энергии не
предполагала. Юрий Посохов оставил
Магритту магриттово, скрупулезно
выстроив свой параллельный мир. В нем
были лучшие точки (танец трех солистов)
и худшие (соло героини в алом под
парафраз «К Элизе»). Но в общем после 13
лет отсутствия в родных пенатах
Посохов обнаружил несвойственную
русскому хореографу ответственность -
перед Магриттом, зрителем и
собственной репутацией автора. Всех
отечественных балетмейстеров, скорых
на выводы о собственной гениальности и
шибко заслуженных, «Магриттоманией»
надо лечить. А опыт участия в
интеллектуальном балете, поставленном
нашим человеком из Сан-Франциско,
немножко выспренном, но без набившей
оскомину фирменной героики Большого,
для артистов вообще трудно переоценить.
С «Леа» сложнее всего. Ее предыстория
начинается с этнографических
экспедиций Семена Анского в начале ХХ
века: на повозке он объездил
Гродненскую губернию и Галицию, собрав
массу преданий и легенд, и можно
представить, на какой глыбе покоилась
его единственная постэкспедиционная
пьеса. История о переселении диббука,
духа несостоявшегося жениха, в тело
невесты не только насквозь театральна,
но и насквозь танцевальна, и три года
назад Ратманский брался за нее вслед за
театром «Габима», Джеромом Роббинсом и
«Свадебным кортежем» Леонида Якобсона.
Тогда «Леа» с Ананиашвили в заглавной
роли прогремела. Теперь, сменив
сценографию и пережив авторскую
редактуру, она стала точнее, жестче и
суше. Направление перемен вопросов не
вызывает - это как движение от
кустарного производства к
промышленному, от частности к
абстракции, от удачно сделанного
спектакля к идеально построенному.
Сцены заклинаний в старой «Леа» были
наивны, ныне андрогинные буквы-знаки-символы
получили динамичный и плотный рисунок
танца (и, надо сказать, отменно его
исполнили), раввины изгоняли злого духа
отлично выстроенным каноном. Пропали
буквальность ворожбы (начертал -
станцевали) и общая декоративность,
балет без красок посуровел, стал
драматичнее. Но то ли пропал особый
вкус премьеры, то ли без отсылок к
Шагалу и театрального пестротрепья
еврейского местечка, без мельтешни
свадебных приготовлений потерял часть
своего вкуса. И «Леа» стала выглядеть
изрядно отредактированным текстом:
вроде бы все лучше, а цвет и запах
потеряны.
Тем не менее сверхзадача решена,
стенать от отсутствия хореографов нет
ни поводов, ни желания. На фоне
твердения задов и стандартной
концертной некрофилии, еще неделю
назад случившейся в Большом, нынешний
вечер, кстати, как зонт во время дождя.
Теперь и заманчивые планы на будущий
сезон кажутся вполне реальными, и
неведомое чувство «обыкновенной
премьеры» по плечу. Оказалось, давно
уже хочется не хвалить любую балетную
новинку Большого безоглядно, только за
то, что она есть. И это главное
свершение нового руководства.
[ предыдущая ] [ вверх ] [ следующая ]
|
