|
Пресса о
спектакле
|
|
Московская правда, 29 мая 2004 года
Мария Карелова
Бетховен со скрипом
Когда Алексей Ратманский возглавил
балет Большого театра, новый худрук
пообещал большие "подвижки" в
подведомственном хозяйстве. В
нарушении собственных обещаний
худрука обвинить нельзя. Сказал он, что
добавит к уже сверстанной программе
премьер этого сезона сразу три
современных одноактных балета - и
добавил. Поведал, что тем самым намерен
приобщить застоявшийся в традициях
репертуар театра к мировому балетному
процессу - и пригласил хореографа из
Сан-Франциско. Заявил, что самим фактом
премьеры ГАБТ демонстрирует чувство
ответственности за развитие
отечественной хореографии - и сдержал
слово: американский гость - на самом
деле бывший танцовщик Большого театра
Юрий Посохов, другой "варяг" -хореограф
Раду Поклитару, недавно прогремевший
своей постановкой балета "Ромео и
Джульетта" на сцене Большого, а
третий балет когда-то был сочинен самим
Ратманским по заказу Нины Ананиашвили.
Собранные вместе на Новой сцене ГАБТа,
опусы претендовали на разнообразие
хореографических, концептуальных и
режиссерских подходов. Но, увы, назвать
премьеру значительным событием язык не
поворачивается. Хочется вспомнить
классическую смешную историю про
маститого писателя в беседе с
начинающим автором: "Ваше сочинение
не хуже других. Но, к сожалению, и не
лучше".
Что объединяет совершенно разные
постановки? Общее чувство
неудовлетворенности, остающееся после
просмотра. Вот, скажем, "Палата номер
шесть". Отсекая в чеховской трагедии
многих персонажей, разворачивая "объемные"
возможности танца в плоскость "мимодрамы",
хореограф Раду Поклитару стремился
изобразить нехитрую мысль: весь мир - та
самая палата, а жируют в нем только
идиоты. Изобразил. Доктор (в отличие от
Чехова, здесь он - не умный человек,
погубленный собственным равнодушием к
чужой боли, а просто ангел во плоти)
тревожно гнет спину, рукой изображая
нимб у себя над головой; столь же
ангельского вида Пациент (он одет в
чрезвычайно элегантные лохмотья) в
танце ничем не отличается от врача,
хотя по книге он все-таки сумасшедший; а
простые смертные вроде Почтмейстера с
громадными усами, Молодого доктора с
вихляющим задом и Медсестры,
обобщенной в тип уездной девицы
легкого поведения, очень наглядно ржут,
жрут и орут. Просто картинка рубрики
"их нравы" из советского журнала
"Крокодил", а не Антон Павлович.
Проникающая в душу чеховская нота
вселенского трагизма в этом балете
словно сыграна на фальшивящем
музыкальном инструменте. Одна радость,
что Денис Савин (Пациент) и Юрий Клевцов
(Доктор) на все сто используют
возможность создать не так
танцевальный, как мимико-пластический
образ. Их актерская отдача, как и
добротное исполнение Яна Годовского и
Юрия Петухова (второй состав) помогает
хоть как-то смириться со спектаклем.
"Магриттомания" поставлена Ю.
Посоховым по мотивам картин
знаменитого бельгийского сюрреалиста
Рене Магритта. "Сюр" начинается
еще в партитуре, когда вы слышите
отрывки из популярных произведений
Бетховена, сначала разбавленные
скрипом и скрежетом, а потом и вовсе
дополненные клезмерской музыкой, под
которую исполняют соответствующий
танец. На фоне взятых из живописи
громадного голубя и кучи одинаковых
мужчин в котелках артисты в "магриттовских"
костюмах еще и играют с реквизитом,
заимствованным из картин - от огромных
зеленых надувных яблок до прозрачных
платков на головах и лицах танцовщиков
(отсылка к картине "Любовники"). Но
все это ведет в никуда, потому что
служит лишь фоном для скучных
среднестатистических танцев - силовые
движения от Григоровича, толика
свободных движений корпуса из арсенала
современного танца и масса балетной
неоклассики, когда ноги действуют
строго по правилам классической
выворотности, а руки, наоборот,
вырываются на свободу. В чем именно
состояла "магриттомания"
хореографа, совершенно неясно. Не в том
же, чтобы повесить его увеличенные
репродукции на задник и этим
ограничиться?
Особенно обидно за "Лею". Когда
этот балет танцевала первая
исполнительница, в балете сохранялись
и буква, и дух литературного
первоисточника - пьесы "Диббук",
написанной в начале XX века по мотивам
еврейских хасидских легенд о "диббуке"
- злом демоне, вселившемся в девушку.
Когда-то эту замечательную пьесу
поставил Вахтангов, по ней сделаны два
балета за рубежом, музыка одного из
этих спектаклей, принадлежащая
Леонарду Бернстайну, использована в
работе Ратманского. При переносе
балета на Новую сцену Большого театра
хореограф решил многое
отредактировать. В результате
спектакль потерял горячий градус
мистической сказочной истории и
превратился в холодный продукт "с
отстранением". Не последнюю роль в
этом сыграли новые декорации и костюмы,
сделанные датской художницей
Марианной Нильсен. Она не придумала
ничего интереснее, чем блеклый ситцево-цветочный
рисунок ткани на женских платьях с
рукавом-фонариком да огромный
светящийся туннель в финале ("жизнь
после жизни"), куда посмертно и
неспешно удаляются главные герои - Лея
и ее возлюбленный Ханан. К тому же
первые исполнители - Надежда Грачева и
Сергей Филин - не прибавили балету
очков: она не вышла за рамки картины "я
прима-балерина Большого театра,
которая пытается изобразить
несчастную еврейскую девушку", а
премьер танцевал так, словно его душа
пребывала где-то в отсутствии, вне стен
ГАБТа, а потому и тело вело себя
чрезвычайно вяло. К счастью, второй
состав -Мария Александрова и Дмитрий
Гуданов - искупил все недочеты первого.
Именно этот танец, живой и творческий,
показал, в чем главная польза последней
балетной премьеры театра. Прав Алексей
Ратманский, не устающий повторять: для
артиста чрезвычайно важно, когда он
работает с балетмейстером "вживую",
а не просто живет от одного ввода на
старые роли до другого.
[ предыдущая ] [ вверх ] [ следующая ]
|
