|
Пресса о
спектакле
|
|
Время новостей, 24 мая 2004 года
Анна Гордеева
Рисованные сюжеты
Одноактные балеты в Большом
театре
«Палата №6», «Магриттомания» и «Леа»
в репертуарном плане ранее не
значились. Их вписал в график Алексей
Ратманский, первого января принявший
должность художественного
руководителя балета. Это его первый
проект в качестве не просто хореографа,
но балетного идеолога и стратега.
Проект этот оказался чрезвычайно
удачным.
Ратманский убежден в том, что волна
интереса к абстрактным композициям
сейчас гаснет. И три небольших
спектакля, выбранных Ратманским,
собирались им вроде бы по принципу «сюжетности».
Был приглашен на постановку Раду
Поклитару, любящий и умеющий
рассказывать истории (он выбрал
чеховский сюжет). Юрия Посохова
попросили перенести из Сан-Франциско
сделанную там «Магриттоманию» (балет
только кажется абстрактным, в нем есть
и легко читаемая love story, и мегасюжет
взаимоотношений мифа Магритта с
сегодняшним миром). Сам же Ратманский
сделал новую редакцию «Леа»,
поставленной три года назад на музыку
Леонарда Бернстайна для Театра танца
Алексея Фадеечева: родители девушки
Леа отказали ее бедному возлюбленному
Ханану, сговорив дочь за богатого,
Ханан от отчаяния кинулся в изучение
магии, погиб, не сумев справиться с
вызванными духами, и сам превратился в
духа, вселившись в тело Леа на ее
свадьбе, - можно ли найти историю более
«драматическую», чем эта еврейская
легенда? Но вот что странно - и хорошо:
да, сюжеты были разыграны, и разыграны
мастерски; но объединила вечер
одноактовок вовсе не апеллирующая к
традиции драмбалета «сюжетность», но
традиция более ранняя и более значимая.
Я имею в виду дягилевскую традицию
мощного присутствия художника в
спектакле. Присутствия, равного
присутствию хореографа.
«Палату №6» Раду Поклитару поставил
вместе с Андреем Злобиным и Анной
Ипатьевой. Сценограф и художница по
костюмам сотворили мир, родной миру
лучших кукольных мультфильмов 80-х.
Сетчатый перекошенный павильончик
обрамлен полосатыми шлагбаумами - в
основном они стоят вертикально, когда
доктор отправляется в путешествие -
опускаются. Павильончик зарос какими-то
наростами, тряпочными слоями; так же
обрывочно-тряпичен костюм Пациента;
одежда Доктора и Медсестры двойственна
- спереди униформа, сзади у врача -
полосатый халат, у дамы -
подчеркивающий ягодицы корсет (неназойливо
выявлена суть - больничный пленник и
провинциальная шлюха). Обшарпанный
чемоданчик доктора, утрированно
большой фотоаппарат почтмейстера - мир
деталей и деталечек, все чуть поблекшее,
чуть стертое, заставляющее
всматриваться внимательнее. В этом
кукольном мире существуют люди-куклы -
Почтмейстер, Молодой доктор, Медсестра:
одинаково моторные, одинаково
крикливые (эти гомонящие голоса
используются Поклитару как дополнение
к музыке Арво Пярта; трижды во время
спектакля оркестр стихает и персонажи
начинают повторять одну и ту же фразу),
одинаково тупые. Вначале
присутствовавший в их ряду Доктор (в
день премьеры - Юрий Клевцов, на
следующий день - Александр Петухов) из
ряда быстро выбивается: его будто
завораживают выплески рук Пациента (в
день премьеры - Денис Савин, более
простодушный, мечущийся как запертый
зверек, затем - нервный, дерганый,
изможденно-интеллектуальный Ян
Годовский). Стоит чуть захотеть
разобраться, стоит сесть рядом с
безумцем, путешествующим по краю
пропасти (пропасть здесь - оркестровая
яма: в самом начале спектакля, еще до
возникновения первой ноты, Пациент
выбегает из кулисы и балансирует на
грани), - пропадешь; сел вроде бы не на
самом краю, но Пациент подвинулся,
Доктор за ним - и уже не заметил, как
болтает ногами над темнотой - увлечен и
вполне счастлив при этом.
Поклитару не ставит вариаций - его
спектаклю, сплавившему в себе драму,
балет и кукольный театр, более подходит
слово «диалог», чем «дуэт». Вот
путешествие Доктора с навязавшим ему
свое общество Почтмейстером: сначала
Доктор бодро движется с чемоданом,
потом еле его несет, потом ползет,
двигая чемодан перед собой. Чемодан
этот может обозначать груз общения с
пустым человеком, нормы поведения в
обществе, воспоминания, все вместе -
прежний душевный мир Доктора. Решив
вернуться к Пациенту, он кидает поноску
в руки Почтмейстеру - и тихо произносит:
«Домой». То есть ходы Поклитару - скорее
режиссерские, чем чисто танцевальные.
Но когда в финале уже превратившийся в
пациента Доктор бредет от задника на
авансцену по световому лучу и падает в
оркестровую яму - зал ахает и кидается
аплодировать.
Второй балет вечера в самом названии
содержит имя художника - но прославляет
не только Магритта (и без того славного),
но и Тиру Хартшорн, фантазировавшую на
темы его картин. Она сотворила задник-экран,
на который проецируются то любимые
Магриттом облака с прозрачными
голубями, то городские крыши. Задник
этот периодически перекрывается
вырезанным в черной плоскости силуэтом
мужчины в котелке, такие же котелки на
голове всех мужчин (премьер; тройка,
затем четверка солистов); костюмы
мужчин - это костюмы тех бизнесменов,
что в картинах Магритта падают с неба (брюки-пиджак-рубашка-подтяжки),
балерине же выдано ярко-красное платье.
Юрий Красавин, числящийся автором
музыки, крупно нарезал фрагменты
Бетховена и облил его лично сочиненным
сипом и скрипом (иногда в оркестре что-то
начинает тянуть и кукожиться, как лента
в старом магнитофоне, - так вот, это не
проблема оркестра, вполне достойно
ведомого Игорем Дроновым, это проблема
Красавина). Но, к счастью, сипа и скрипа
не очень много - в основном звучит все
же Бетховен. И вот представьте себе:
прозрачная музыка, сияющее небо, по-воробьиному
вспархивающая тройка солистов - и
надрывный, отчаянный дуэт премьера и
балерины (органичный, самой судьбой
предназначенный для этой хореографии
Дмитрий Белоголовцев и резковатая
Екатерина Шипулина). Головы у них
замотаны тканью (как на картине
Магритта), проговорена тяга друг к
другу и тяга к свободе, и мощный этот
дуэт в центре наполненного легкими
неоклассическими танцами балета
отвечает глубинной тоске и взрывной
мощи Магритта, на первый взгляд
кажущегося эксцентричным любителем
декоративности.
А вот Ратманскому с художником -
Марианной Нильссон - повезло не очень.
Идея была та же: спеть вместе про одно,
на равных, в одном стиле. Не получилось:
для Ратманского, только что
получившего власть над Большим театром,
этот сюжет об укрощении демонов - как
родной; для Нильссон - чисто
декоративная задача. Хореография
Ратманского - ажурна, в ней много
воздуха, важен излом линий. Нильссон
работает с плотными плоскостями, на
девушек одеты массивные «колокольные»
юбки, задник забит крупными серовато-коричневыми
цветами, а в финале возникает черный
тоннель с желтым сиянием в конце - из
тех, что, говорят, видят умирающие. То
есть художник и хореограф противоречат
друг другу; но хореография так хороша,
что это, в общем-то, не страшно.
Сцена каббалы - вызывания духов, борьбы
с ними, проигрыша, смерти: духи вьются
вокруг Ханана (в день премьеры - Сергей
Филин, изображающий весь спектакль
недоумение: «как это могло со мной
случиться?», затем Дмитрий Гуданов -
точный, напряженный, записывающий
Ханана в родственники пушкинскому
Германну). Духи издеваются над ним,
бегают вокруг, высоко подбрасывая
колени, - а он до последнего момента
рисует в воздухе числа, уже потеряв
силы и надежду). А вот как Ханан, уже
ставший духом, «вселяется» в Леа -
просто подходит сбоку и обессилено
кладет голову на колени. И, конечно же,
сцена свадьбы - когда Леа-Ханан
начинает гладить себя по щеке рукой, а
другая рука в изумлении эту руку ловит;
и когда одержимая героиня яростно
расшвыривает родню (у Надежды Грачевой,
танцевавшей в первый день, сцена
получилась более надломленной,
печальной, в ней чудилось что-то от
сцены сумасшествия Жизели; Мария
Александрова была яростна и ярка -
будто в девушку и правда вселился дух
танцовщика, не желающего уступать свое
место).
Дягилевские хореографы, как известно,
по-разному относились к соавторам-художникам
- там были и дружбы, и ненависти
случались. Но такая работа всегда
приводила к первоклассному результату -
как и нынче в Большом. Говорят, что
следующим шагом Ратманского будет «переодевание»
оформительски обветшавшей «Спящей
красавицы». Правда, это не заявлено в
официальных планах - но такое
пренебрежение графиком можно только
приветствовать.
[ предыдущая ] [ вверх ] [ следующая ]
|
