|
Сергей Прокофьев
Огненный ангел
Опера в 5 действиях
Либретто композитора по одноименному
роману Валерия Брюсова.
Пресса о
спектакле
|
|
Вечерняя Москва, 26 апреля 2004 года
Наталия Зимянина
Ни богу свечка, ни черту кочерга
В Большом театре состоялась
премьера оперы Прокофьева "Огненный
ангел"
Название,
конечно, кассовое. И сюжет о женщине,
влюбленной в инфернальное существо,
привлечет обывателя. Зачем Прокофьев
взялся за него? Да роман Брюсова
подсунули в 1919 году в Нью-Йорке! Он
давно русских книг не читал, и ему
понравилось: «Со всего размаха
попадаешь в гущу суеверий XVI века. Герой
повести – трезвый человек, который
мозгами того времени пытается
распутаться в них».
А поскольку в
первую очередь Прокофьева
интересовали формальные средства,
присутствие в истории духов, суккубов,
инкубов и прочих барабашек, истерики
главной героини и сцена массового
помешательства в монастыре показались
хорошим поводом для необычной музыки.
Ставит задачу: «Надо ввести весь
драматизм и ужас, но не показать ни
одного черта».
В Америке и далее
«Огненный ангел» никому не приглянулся.
Метрополитен-опера сочла, что «голосу
не к чему прицепиться». Сам композитор
к уже безнадежному «Ангелу» постепенно
остывает, и 27 мая 1927 года заметит в
дневнике: «Додушиваю пятый акт»… И
думает: «Не бросить ли в печку?», в шутку
сравнивая себя с Гоголем.
Кстати, какой
Прокофьев принадлежал вере? В
советские времена тайна сия была
велика. По изданным недавно дневникам
видно, что это баптистская
Крисчен Сайенс. Он ходит в церковь на
лекции, встречается с проповедниками-психотерапевтами.
Будучи на
гастролях в Риме, записывается на
аудиенцию к Папе Римскому, волнуясь: а
вдруг Папа спросит, какой он веры?… Нет,
в опере никаких таких вопросов не стоит,
она холодно просчитана. И, кажется, не
слишком вдохновила режиссера
Франческу Замбелло в Большом театре.
Никакой драмы художника-аутсайдера,
которая по заявленному режиссером
замыслу должна проглядывать в судьбе
Ренаты (Оксана Кровицкая), не читается.
Так, бабенка себе весьма
средняя.
Женственная
блондинка в красных черевичках, не
более того. Ее верный рыцарь Рупрехт («трезвый
человек») – Валерий Алексеев – как пел
недавно Мазепу, так будто и шагнул в «Ангела»
из предыдущей премьеры. В галифе, в
партизанском свитере.
Оформление –
обгорелые стены двора-колодца а-ля
Достоевский и багровый пол – не выдает
отчаянного напряжения фантазии (художник
Георгий Цыпин). Кажется, наш
не самый бедный театр в начале ХХI века
мог бы позволить себе и побольше
фокусов, а не просто теней, мятущихся по
сцене, как в какой-нибудь школьной
постановке, и смешно скользивших по
лицам нынешних идеологов Большого,
сидевших в директорской ложе. (Вот
это действительно театр! Ну,
хоть что-то.) Визуально больше всего
запомнился бессловесный Мадиэль
Генрих, идол и мучитель Ренаты – да и то
костюмом гнойного цвета и похожестью
не то на Баскова, не то на Маликова (артист
Максим Меркулов).
Чистенький, но
вяленький оркестр под управлением
Александра Ведерникова, увы, заставлял
вспомнить, как сатанински додушивал «Ангела»
Гергиев, когда несколько лет назад эту
оперу привозила Мариинка.
Зачем ставили? О
чем это? О ведьме? Об опасности
обжигающей любви? Нет ответа. И не
хватит ли равнодушного постановочного
мейнстрима, где на сцене снова
среднестатистические «нацисты» в
черной коже с револьверами, «белогвардейцы»,
«крепостные» в картузах, а непременный
доктор Айболит с чеховским
чемоданчиком спешит на помощь
психопатам. Но ни чертей, ни драматизма,
ни ужаса. Ни эротики, ни мистики, в конце
концов.
Истеричные крики
в публике после невнятного спектакля
выдавали либо родственников, либо
клаку.
В день премьеры –
в субботу – действительно роковым
образом сгорел рояль Чайковского в
Клину. Новая постановка Большого
разве что этим в историю и войдет.
[ предыдущая ] [ вверх ] [ следующая ]
|
