|
Болт
Пресса о
спектакле
|
|
Время новостей, 28 февраля 2005 года
Анна Гордеева
Легко ли быть «болтом»?
Балет Шостаковича наконец
обрел сценическое воплощение
Обычно аккуратно упакованная в
кулисы, привыкшая - как и все балетные
сцены в России - к писаным декорациям и
легким пенькам-лавочкам Новая сцена
Большого театра в спектакле Алексея
Ратманского лишилась привычных
финтифлюшек. Действие "Болта",
сочиненного Дмитрием Шостаковичем в 1931
году и тогда же поставленного Федором
Лопуховым в Мариинке (спектакль
закрыли после генеральной репетиции по
требованию рабочих-активистов;
нынешняя постановка может считаться
мировой премьерой), происходит на
заводе. Его и создал сценограф Семен
Пастух.
Театр пригласил Пастуха, вспомнив "Семена
Котко", сделанного им в Мариинке. Там
земля пореволюционной деревни
превратилась в мертвый вздыбленный
метеорит, из которого перли взорванные
рельсы. Пространство было враждебно
людям, как мертвое враждебно живому:
абсолютное равнодушие. Динамику
создавали оркестр и голоса солистов. В
"Болте" задача усложнилась (хотя
ведомый Павлом Сорокиным оркестр
сделал свою работу фантастически
хорошо): в оформлении должны были
отразиться та горячка работы, что
присутствует в музыке, тот
производственный азарт, что позволял
даже честным людям действовать по
правилу "лес рубят - щепки летят", -
и вместе с тем саркастический взгляд
Шостаковича, вдруг включающего в текст
провидчески-грозную интонацию. Пастух
убрал кулисы и распахнул сцену до самых
глубин - она оказалась огромной.
В колоссальном пространстве, пышущем
красным светом (будто не сборочный цех,
а доменный; художник по свету Глеб
Фильштинский явно имел в виду и адский
огонь), действуют здоровенные (от
четырех до восьми метров ростом) роботы-сварщики.
(Радиоуправляемые великаны, как и сам
спектакль, стали возможны благодаря
поддержке "Северсталь-Групп").
Одни разъезжают по сцене, другие сидят
этакими горами, как заснувшие
мифические монстры. Люди на их фоне
выглядят подчеркнуто хрупкими - это и
есть главный эффект.
Человеческое, живое, несовершенное - в
окружении железного, проверенного,
неспособного к сомнению. Главный герой -
рабочий Денис. В 1931 году Лопухов дал
героям имена артистов (персонаж был
Ленькой); Ратманский последовал
примеру главного балетного
экспериментатора - теперь героя
нарекли в честь Дениса Савина.
Изменилось не только имя - изменился
человек. Точнее, он появился. Вместо
карикатурного вредителя - страдающий
парень: его бросила девушка - комсорг
Настя (Анастасия Яценко), сбежала к
комсомольскому активисту, и у Дениса
все валится из рук. Когда все заняты
остервенелой работой (у всех - от
наладчиков до уборщиц - свои танцы,
особенно хороши машинистки - легкие
детальки городка в табакерище), он
присаживается на колени к гиганту-роботу
и хочет тихонько что-нибудь съесть. Не
получится: его обнаруживает
комсомольский активист (Ян - танцовщик
Ян Годовский), тут же сообщает
начальству, и парня увольняют.
Разгул несоветских людей в пивной,
драка с Яном и пьяное желание отомстить
- по просьбе Дениса беспризорник Ивашка
(Морихиро Ивата) подкладывает болт в
самый важный станок. Авария, Денис
сообщает дружинникам, что виноват Ян, -
его арестуют; но раскаявшийся Ивашка
обличает истинного виновника. Дениса
уводят, Ян и Настя усыновляют Ивашку.
Весь второй акт счастливому мальцу
снится, как он ловит диверсантов и
смотрит парад Красной Армии.
Парад этот - буквально парад
аттракционов. Хореографических,
режиссерских, а часто объединенных (проход
самокатчиков с легкой усмешкой над
баядерочными тенями). Народ с особым
восторгом реагирует на самые простые
хохмы вроде шастающего по сцене в
ластах диверсанта с миной (заслуга
Геннадия Янина, сконцентрировавшего в
минутной роли весь шарм кукольных
антисоветских злодеев) или выхода
четверки в противогазах. Но, собираясь
ставить "балет для кордебалета" (сказано
в интервью), Ратманский все же лучшие
куски сочинил для солистов.
Не для многообразной машины из сорока
восьми человек (хотя сцена физзарядки
замечательна и доказывает, что
кордебалет Большого может работать
синхронно, если захочет). Для
двадцатилетнего мальчишки, с первого
сезона показавшего себя современно
работающим танцовщиком, - отчаянная
вариация Дениса, расталкивающего
руками и ногами пространство, будто
сжавшееся после побега Насти. Для
Годовского, вечного исполнителя вторых
ролей, который (вздох) никогда не
будет премьером, потому что
немасштабен, - вариация почти
героическая, с четко прописанным
отзвуком сдержанности. Сдержанности,
создаваемой невидимым мундиром. И
вариация Насти во втором акте -
преувеличенно счастливая, увиденная во
сне мечтающим о домашней жизни
беспризорником. Видно, как интересны
Ратманскому люди, как нравится ему
сочинять танцы для живых, еще способных
к развитию и не заковавших себя в броню
гордыни танцовщиков. Не секрет, что у
него ухудшаются отношения с нынешними
звездами, требующими премьер лично для
себя, но отказывающимися от тех ролей,
что предлагают, или не особенно
старающимися выучить текст. Возможно,
это более личный балет, чем кажется на
первый взгляд. О творческом человеке и
механизме Большого театра, к примеру.
Да, в счастливом сне бывшего
беспризорника Дениса расстреляли.
[ предыдущая ] [ вверх ] [ следующая ]
|
