|
Мадам Баттерфляй
Пресса о
спектакле
|
|
Итоги, 21 июня 2005 года
Лейла Гучмазова
Бабочка в коллекцию
"Мадам Баттерфляй"
поставил в Большом театре знаменитый
Роберт Уилсон
Второй год подряд Большой
театр празднует окончание сезона
громким именем в оперной афише.
Порадовавшись "Летучему голландцу"
Петера Конвичного, мы теперь можем
гордиться собственным Робертом
Уилсоном в репертуаре. Даже если бы его
"Мадам Баттерфляй" выглядела из
рук вон плохо, притязания Большого
заслуживают уважения.
Знаменитый гуру Роберт
Уилсон направо и налево вещает о том,
как ему не нравится приторная
партитура Пуччини. Тем не менее "Баттерфляй",
которую он поставил в Парижской опере в
1993-м, победно прошествовала по лучшим
оперным сценам, прежде чем добралась до
Москвы. В Большом ее базовые
достоинства выглядят особо веско и
напрочь выпадают из всего того, чем мы
были до сих пор богаты.
Уилсон предложил далекий от
традиционного подход к теме. В его
подходе есть всего понемногу.
Увлечение классикой американского
модерн-данса, Джеромом Роббинсом и
Мерсом Каннингемом. Внимание к
инокультуре, какой ее воспринял
европейский мир в шестидесятые. И есть
рафинирующий любую идею минимализм,
выступающий как санитарный контроль.
То есть все раздражающие свойства
партитуры Пуччини, ее навязчивую
экзотику, пышность и слащавость Уилсон
уверенно и твердо отстраняет на корню.
Цветистая муть оперной японщины (а-ля
"Дочь Микадо") превращается здесь
в изысканную графику. Каждый жест -
иероглиф, все мизансцены выверены по
прямой линии. Страсти уравновешены
вопреки вокалу, и Уилсону ничего не
стоит заставить вокалистов застыть в
медитативной позе на труднейшем
пассаже.
Понятно, что артисты
Большого много потрудились. Но при всем
том выглядели они скорее натужно, чем
естественно. Как балетная труппа в
бессюжетном Баланчине умудряется
драматизировать па, так и герои, от
которых требуются очищенные эмоции,
раскрашивают черно-белые мизансцены.
Пристрастно ожидаемая сценография
Уилсона, его предметы и костюмы Фриды
Пармеджани как будто живут своей
жизнью, иногда помогая, а иногда упрямо
сопротивляясь героям. Уилсоновская
дорожка с гравием в худшие моменты
спектакля смотрится как евроремонт.
Знаменитый американец почти
неделю доводил до кондиции работу
своих помощников, ставивших "Баттерфляй"
на артистов Большого. И срока оказалось
мало для наведения уилсоновского
порядка. Во всяком случае, певцы
Большого тяготились динамикой жестов и
самим наличием двух параллельных миров,
музыкального и режиссерского. В итоге
три с половиной часа сценического
времени протекали рывками: действие то
завораживало восточной текучестью, то
прорывалось чистейшей мелодрамой, то
просто замыкалось в своем герметизме.
Спасительные условности Уилсона вроде
обозначенного жестом стакана виски
устанавливали правила игры. Гениальные
находки - стул как символ дома или финал,
в котором мадам Баттерфляй умирает, как
приколотая булавкой бабочка, - помогают
в нее включаться. Но чего-то для полноты
впечатления не хватало. Может, сказался
возраст постановки, мировая опера уже
переварила увлечение минимализмом по-японски.
А может, едва заметные мелочи не дали
восторжествовать его величеству
формализму, который здесь должен был
править бал.
[ предыдущая ] [ вверх ] [ следующая ]
|
