|
Мадам Баттерфляй
Пресса о
спектакле
|
|
Труд, 21 июня 2005 года
Сергей Бирюков
Обошлось без "японщины"
На последней премьере сезона в
Большом театре режиссер Роберт Уилсон
показал себя мастером минимализма.
Хотя по жизни он - максималист
Признаюсь, после пресс-конференции,
посвященной постановке "Мадам
Баттерфляй" в Большом театре, на
премьеру шел с изрядной опаской. Очень
уж странное впечатление осталось от
того, как держал себя "главный герой"
, американский режиссер Роберт Уилсон.
Впрочем, точнее было бы сказать, что
главным героем назначил себя он сам:
ведь был еще и дирижер-постановщик
Роберто Рицци-Бриньоли, была
исполнительница роли Чио-Чио-Сан Адина
Нитеску... Но им досталось от силы по
пять минут. Все остальное время с
самозабвением токующего глухаря г-н
Уилсон вел свое соло. Для начала (забыв
извиниться за 40-минутное опоздание)
обстоятельно рассказал, сколько раз он
отказывался от предложения поставить
"Мадам Баттерфляй" в разных
театрах мира. Потом еще более
пространно объяснял, что для оперного
артиста самое важное - не столько
издавать музыкальные звуки, сколько
слушать: режиссера, дирижера, партнеров.
Даже сравнил хорошего исполнителя с
охотничьей собакой, которая
прислушивается всем телом, а не одними
только ушами...
Весь этот "спектакль одного актера"
- с богатой жестикуляцией, игрой
голосом, привставаниями - был на
удивление претенциозен. Возникло
опасение - а не ушла ли большая часть
театрального пыла постановщика в
ораторство? К счастью, это оказалось не
так. Да, нарциссизма Уилсону не
занимать. Это тебе не интраверт
Някрошюс или обаяшка Конвичный. Но в
конце концов речь ведь не о личных
качествах...
Собственно, потенциал свой Уилсон
доказал еще 30 лет назад, поставив в Нью-Йорке
авангардную партитуру композитора-минималиста
Филиппа Гласса "Эйнштейн на пляже"
, чем напомнил, что опера - отнюдь не
умирающий "нафталинный" жанр.
Минимализм стал и его собственной
манерой. Теперь это смогли оценить
москвичи, посмотрев уилсоновскую
версию знаменитой оперы Пуччини о
несчастной любви японской гейши к
американскому офицеру.
В "Мадам Баттерфляй" постановщик
достиг того, чего не удалось сделать
создателям мариинского "Кольца
нибелунга" , показанного в Москве
буквально за несколько дней до
нынешней премьеры: цельности и
лаконизма сценического решения...
Уилсон выступил в триедином амплуа -
режиссера, сценографа и художника по
свету. Это обеспечило единство замысла
и его выполнения.
Спектакль (в отличие от манеры
поведения самого постановщика) вышел
по-хорошему простым. Декораций
практически нет, зато очень важную
функцию выполняет задник - световой
экран с постоянно меняющейся окраской,
от огненной до глубоко синей. Это фон и
в предметном, и в эмоциональном смысле,
поскольку он задает общее настроение
действия. На нем резким контуром
выделяются фигуры героев. В этой
графической ясности - безусловно,
влияние японских традиций. Вместе с тем
Уилсону (и его единомышленнице, автору
костюмов Фриде Пармеджани) удалось
избежать нарочитой стилизации. Ничто
не отвлекает внимание зрителя от
главного - музыки.
Кроме одной детали - того, как решен
образ сына Чио-Чио-Сан. Режиссеру, видно,
очень хотелось внушить нам, что мальчик
для его несчастной, брошенной мужем и
отторженной обществом матери - больше
чем сын: он - божество, олицетворяющее
достоинство и бессмертие ее рода. Ну
так это ясно и без затейливой пантомимы,
придуманной Уилсоном. Зачем было
заставлять бедного ребенка не то
плавать посуху, не то парить, кружа по
сцене словно маленький коршун? Все эти
эволюции как раз и отвлекали от музыки.
Не говоря уж о том, что для исполнения
столь вычурной пластической партии
никак не подходил ребенок 3 лет (именно
столько сыну главной героини по
либретто), - пришлось поручить роль
мальчику 7 или 8 лет, чем фальшивость
образа только усилилась.
Что до музыкального исполнения, то
оно показалось весьма неровным.
Первенствовала во всех отношениях
Адина Нитеску - румынская певица,
хорошо знакомая зрителям "Ла Скала"
, "Дойче Опер" , "Опера Бастий"
, "Метрополитен" и других мировых
театров. Ее легкий и, как поначалу
послышалось, совсем бесплотный голос
буквально расцветал от сцены к сцене. А
в образ она вошла настолько, что, по-моему,
даже, кланяясь публике после спектакля,
плакала по своей безвременно погибшей
героине.
Хорошее впечатление произвела Елена
Новак - очень качественное меццо-сопрано
в партии Сузуки. Импозантен (не только
вокально, но и внешне) Александр
Полковников в роли Принца Ямадори.
Право, даже жалко, что Пуччини сделал
эту партию такой маленькой.
Относительно грамотно провел свою роль
Марат Галиахметов (Горо)...
А вот исполнители больших мужских
ролей оставили желать лучшего. Роман
Муравицкий (Пинкертон) не блеснул ни
яркостью тембра, ни силой голоса, так
что даже грамотный и деликатный
дирижер Роберто Рицци-Бриньоли - "свой
человек" в известнейших театрах
планеты, включая "Ла Скала" , -
подчас был бессилен спасти его вялый
тенор от "гибели" в волнах
оркестровой звучности. Та же судьба -
растворение в общей звуковой массе -
частенько постигала и баритон Андрея
Григорьева (Шарплес), сам по себе,
впрочем, довольно приятный.
Тем не менее зрители, пришедшие на эту
последнюю премьеру сезона, долго не
отпускали артистов. Тут, конечно,
сказалась и традиционная любовь
оперной публики к музыке Пуччини,
которая способна растопить даже самое
черствое сердце. Аплодисменты все не
прекращались - в конце концов техникам
Новой сцены пришлось просто опустить
занавес и потушить свет...
[ предыдущая ] [ вверх ] [ следующая ]
|
