|
Фото Валерия Мельникова
|
|
Коммерсант, 9 сентября 2002 года
"Моя Турандот молода и
очень красива"
Франческа Патане
спела в Большом
В
воскресенье Большой театр открыл свой
227-й сезон премьерой оперы Джакомо
Пуччини "Турандот". Главную партию
в первых трех спектаклях поет одна из
самых котирующихся в мире Турандот –
итальянка ФРАНЧЕСКА ПАТАНЕ (Francesca Patane).
Перед премьерой с ней встретилась
обозреватель Ъ ЕЛЕНА ЧЕРЕМНЫХ.
– Какая она, ваша
Турандот?
– Моя Турандот очень
молода и очень красива. Я не вижу ее ни
злой колдуньей, ни кровожадной ведьмой,
хотя очень часто ее играют именно так.
Моя Турандот – боящаяся и сказочно
хрупкая. Это женщина, которая атакует,
только чтобы ее саму не атаковали.
Мужчин она просто боится, к тому же
совсем не знает мира вокруг, ибо живет в
какой-то собственной золотой клетке.
Она даже не понимает, что такое смерть.
Отдавая приказы отрезать голову, она
смерти-то словно не видит. Для нее это
как детская игра, в которую она играет
до того момента, пока не встречает
Калафа. И тут в ней что-то меняется. Она
оказывается вдруг среди обычных людей
– выходит к народу, видит бедность,
видит смерть, и увиденное преображает
ее человеческую суть.
– Часто ли вы поете эту
партию?
– Я уже больше ста раз
спела ее, причем в самых разных
постановках. Год назад я открывала ею
сезон в Токио. А самый первый раз я пела
Турандот в Китае.
– То есть образ китайской
принцессы вы взращивали там, где и
положено. А опыт предшественниц по роли,
таких как Биргит Нильсон, Гена
Димитрова, Ева Мартон, учитывали?
– Нет. Моя Турандот
отличается от их интерпретаций.
– Чем?
– Ну, прежде всего моим
собственным телом. Потому что обычно
Турандот, они такие большие и почти не
двигаются.
– Ой, я уже радуюсь за
Калафа! Кстати, как вам наши "татары",
претендующие на руку героини?
– Калафы из Большого (Виталий
Таращенко, Сергей Гайдей, Роман
Муравицкий.– Ъ) мне нравятся прежде
всего тем, что они хорошие актеры. Вот
когда увидите сцену поцелуя, думаю, она
удивит вас. Это то, к чему вы здесь, я
думаю, еще не привыкли.
– Вы что, хотите сказать,
что после звездных ваших партнеров –
один Хосе Кура умереть не встать! – вы
тут целуетесь с Таращенко?! И как оно?
– Вот вредная (хохочет)! Ну
да, я хорошая подруга Хосе Куры, мы
начинали вместе, мы вообще как брат и
сестра. Но на самом деле, когда твой
партнер хорошо играет, неважно, звезда
он или нет. Я сама очень люблю играть.
Когда надеваю костюм Тоски, или Манон,
или леди Макбет, я понимаю, что самое
важное – создать атмосферу
подлинности с тем, с кем ты в этот
момент работаешь на сцене. Если он,
конечно, реагирует на тебя. Есть ведь
теноры, которые просто стоят и моргают.
Вот это самый ужас: непонятно, что с
ними делать.
– Неужели ваш
темперамент кого-то не заводит?
– Дело не столько в
темпераменте,– в школе. Я научена петь
по старому итальянскому способу. Моя
мама была певицей и была очень
известным педагогом вокала – работала
в Нью-Йорке, а сейчас преподает в Милане.
Вообще, у нас музыкальная семья. Мой
отец был дирижер, дедушка – музыкант,
прадедушка – композитор. Я пятое
поколение. С двух лет я бывала в театре,
потом училась в Нью-Йорке вокалу, в
Берлине балету. Я сознаю, что традиция
старого пения – это когда каждое слово
понятно публике. Когда пою, я чувствую
обязанность еще и подчеркнуть то, что
важно именно в этот момент. Новая школа,
на мой взгляд, такому не учит. Есть
отличные молодые голоса, но многим из
них совершенно не хватает правильной
подготовки. Они быстро появляются, но
еще быстрее исчезают.
– Две яркие женщины в
одном спектакле – я имею в виду вас и
вашу тезку-режиссера (Франческа
Замбелло.– Ъ). Не конфликтуете ли?
– О, мы обожаем друг друга!
Я сразу понимаю, чего она хочет, а ей,
думаю, нравится то, что я быстро делаю
то, чего она добивается.
– А труппа Большого как?
– Как ни странно, мне
нравится здесь даже хор. Нравится
дирижер. И, конечно же, дети – они
прекрасны.
|
