Галина Степаненко - Раймонда.
Фото Игоря Захаркина

Культура, 29 мая 2003 года

Ярослав Седов, Елена Федоренко

Свежие штрихи в романтических сюжетах

Галина Степаненко и Светлана Захарова в спектаклях Большого театра

Мадригал Раймонды

Весь нынешний сезон поклонники Галины Степаненко ходят на спектакли балерины, как на премьеры. Начав работать под руководством Людмилы Семеняки, Степаненко последовательно обновляет трактовки своих ролей, пересматривая и сценические манеры, и пластические акценты, и детали костюмов. В "Спартаке" она подчеркнула интеллектуальное начало Эгины, представ не просто куртизанкой, но дальновидной сподвижницей Красса. В "Лебедином озере" усилила контраст образов Одетты и Одиллии, в "Баядерке" – драматизм и колоритную старинную стилистику, оттенив строгие линии "потусторонних" танцев. Самой неожиданной удачей Степаненко стала "ревизия" трактовки Сильфиды. Освоив новый для себя подход к кружевным танцам Бурнонвиля, балерина сумела добиться самого трудного: завороженного внимания публики, следившей за ней затаив дыхание.

Раймонда объединила находки балерины. Приветствуя величественность манер, а также масштабность танца, в свое время выработанные Степаненко под руководством Марины Семеновой, Семеняка повела ученицу дальше. Она побудила артистку придать исполнению изысканность и обаяние, перевести танец в пастельные тона, полюбоваться филигранными деталями хореографии. А главное – попытаться овладеть пластической кантиленой, которая была одним из самых завораживающих качеств танца самой Семеняки.

В результате Галина Степаненко представила балет "Раймонда" как ту самую романтическую поэму о прекрасной даме, которая вдохновила Петипа на танцевальный мадригал балерине и триумфальные парады классического танца. Степаненко вела партию по нарастающей: от акварельных штрихов мечтательных вариаций первого акта к праздничному блеску праздника в замке и монументальному величию заключительного венгерского гран па. Балерину чутко поддержал Сергей Филин. Под руководством Николая Фадеечева он тоже пересмотрел многие детали трактовки роли Жана де Бриена, наполнив свои соло азартом боев и рыцарских турниров, а дуэты – интонациями восхищенного любования партнершей.

Фото Игоря Захаркина
Светлана Захарова – Жизель, Николай Цискаридзе – Альберт

Анна Гордеева. Девушка нашей мечты. Светлана Захарова станцевала "Жизель" в Большом (Время новостей, 19.05.2003).

Любовь без обмана

"Жизель" – балет совершенный и… удобный. Он позволяет исполнителям скрыться за штампами, наработанными поколениями предшественников. Легко принимает "поправки", не изменяя своей внутренней сути. Может примерить французское благоухание от Живанши, может сделать "родным" привнесенное движение или деликатно не обратить внимания на появление нового па. "Жизель" все равно останется "Жизелью" – романтической историей, где героям начертана дорога от безоглядного счастья к беспросветному отчаянию. Но путь этот каждый исполнитель проходит особо.

В последнем по времени спектакле Большого театра в качестве приглашенной звезды танцевала Светлана Захарова – прима Мариинского театра. Ее Жизель, безупречная и обворожительная, достойна встать в ряд лучших исполнительниц этой партии. Обескураживающая естественность Захаровой и утонченный артистизм столичного премьера Николая Цискаридзе позволили смыслу балета вырваться за пределы танца (который был безупречен) и преподать историю о судьбе обманутой крестьянки и графа, злоупотребившего ее доверчивостью, как сюжет, словно увиденный впервые, – вымышленный и реальный одновременно.

Череда пленительных танцев, знакомых до мельчайших подробностей, разорвала канву романтического балета и оказалась как никогда близкой вечным сюжетам классики. Жизель Захаровой – резвое и нежное дитя природы – не может никого оставить равнодушным: ни в зрительном зале, ни на сцене. Она кокетничает, упивается молодостью, безудержно верит в будущее.

Удержать ее героиню от любви решительно никому не под силу. И может ли Альберт остаться равнодушным, впервые столкнувшись с простотой и непосредственностью? Едва ли герой  Николая Цискаридзе отдает себе отчет в том, насколько серьезно его влечет к этому чуду. Люди влюбляются, сходятся, расходятся. Любовь долго не думает о том, что ждет ее впереди – клятва верности или разлука?

В истории, рассказанной этим спектаклем Большого, важную роль сыграл еще один герой – лесничий Илларион, которого по привычке театралы называют Гансом. Балетная судьба была сурова к этому персонажу. Его причисляли к банальным антигероям, из него делали ходульную фигуру. Илларион Руслана Пронина неоднозначен и живет своей правдой. Если бы речь не шла о таком эфемерном искусстве, как балет, правду эту можно было назвать сермяжной, мужицкой. Лесничий Пронина не сводит счеты с графом за нелюбовь к себе Жизели, отнюдь нет. В согласии с  деловой крестьянской логикой он преследует того, кто разбивает  устои прочного и по-своему закрытого мира, где граф – не свой, чужак, пришелец, несущий беду. Оттого с яростью ищет и находит улики, подтверждающие собственные догадки. Отчаянные танцы с крестьянами, в которые пускается Илларион, у Пронина несут тревогу. В них – уверенность, что сердце Жизели будет принадлежать только ему, в них мужская готовность защитить то, на что посягает чужак, но в них же – и немая догадка: не принадлежит ли его, Иллариона, возлюбленная к совсем другому миру, к тому, откуда ее и пришли забрать?

Второй акт представляет иных героев: мечтательная девушка-полуподросток превращается в странную вилису с живыми чувствами; любовь Альберта оказывается безграничной, а горе – непомерным;  изнемогающий Лесничий упадет на колени перед повелительницей умерших до свадьбы невест, чтобы просить о пощаде. Тема раскаяния неожиданным образом зазвучит именно в его предсмертном монологе, но не в дуэтах Жизели и Альберта, любовь которых закрывает собой все обстоятельства сюжета-истории про доверчивость и обман. В этой исполнительской версии любовь – без обмана.

Спектакль словно сбросил прах романтических галлюцинаций и вместе с тем невероятно укрупнил благодаря искусству Захаровой, Цискаридзе и Пронина собственный романтический сюжет до общечеловеческой темы, поднятой над конкретными сюжетными перипетиями.