|
Леонид Десятников
Дети Розенталя
Опера в 2-х действиях
Либретто Владимира Сорокина
Пресса о
спектакле
|
|
Газета, 29 марта 2005 года
Максим Кононенко (Mr. Parker)
Клоны Борменталя
Русский поп
Несмотря на всю борьбу начальника
отдела культуры ООО "Идущие вместе"
Михаила Мясоедова и православных
хоругвеносцев, в Большом театре таки
дали оперу "Дети Розенталя" ,
созданную на основе либретто "калоеда"
и "порнографа" Владимира Сорокина.
Для тех, кто следил только за внешними
проявлениями конфликта, вкратце
расскажу содержание оперы. Ученый
Алекс Розенталь открыл способ
клонирования человека и создал
современные копии Моцарта, Верди,
Чайковского, Вагнера и Мусоргского.
После смерти Розенталя в смутном 1992-м
его дети-композиторы оказываются, что
называется, не при делах. Они играют за
деньги на привокзальной площади (вообще-то
сомнительный момент - в те годы можно
было заработать только на исполнении
песен Богдана Титомира), где Моцарт
знакомится с проституткой Таней. Между
ними случается роман, и Таня решает
оставить профессию, чем крайне
недоволен Танин сутенер Кела. Во время
свадьбы коварный Кела угощает друзей-композиторов
и Таню отравленной водкой. В общем, все
умерли, кроме Моцарта, у которого еще с
прошлой жизни выработался иммунитет к
яду (спасибо Сальери или еще там кому).
Как видите, ни калоедства, ни
порнографии тут нет и в помине. И все же,
как ни удивительно должно звучать
подобное для знающих меня и мое
отношение к крупнейшему современному
русскому писателю Владимиру Сорокину
людей, я в случившемся конфликте
оказываюсь на стороне Михаила
Мясоедова, "Идущих вместе" и
православных хоругвеносцев. Мне, как и
всем вышеперечисленным, кажется, что
постановка оперы "Дети Розенталя"
в Большом театре была ошибкой. И вот
почему. Существуют вещи, ценные своей
неизменностью. Например, крестный ход в
пасхальную ночь. Или прыжки через
костер в купальскую ночь. Или
жертвоприношение барана на Курбан-байрам.
Или ритуал смены почетного караула у
Могилы неизвестного солдата. Трудно
представить себе, что когда-нибудь
форма этих публичных акций будет
изменена. Что во время крестного хода
священники будут ехать на
электромобилях и держать в руках
светящиеся неоном кресты. Что язычники
будут прыгать через костер с помощью
антигравитационных приспособлений.
Что барана на Курбан-байрам будут
убивать не кинжалом, а электричеством.
Что часовые у Могилы неизвестного
солдата будут не стоять, а сидеть на
удобных пляжных стульчиках. Все это
называется "традиция".
Знаменитый дизайнер Артемий
Андреевич Лебедев однажды сказал: "В
Мавзолее трафик низкий, потому что там
контент редко апдейтится". Тема
забыл отметить еще одно важное
свойство мавзолейного трафика - он
неиссякаем. Как неиссякаем
туристический трафик к египетским
пирамидам, картине "Джоконда" или
в Большой театр. Большой театр - это
такой же мавзолей, как и тот, что стоит
на Красной площади. Как и те, что стоят в
Гизе. Большой театр - это древний храм, и
устраивать в нем высокотехнологичные
современные представления нельзя
просто потому, что в музеях обычно не
шумят. Где-то в пирамиде Хеопса лежит
скрытая от праздных зевак мумия
фараона. В мавзолее лежит открытое
праздным зевакам тело Владимира Ильича
Ленина. Трудно себе представить, что в
пирамиду Хеопса положат другую мумию.
Так же, как трудно себе представить, что
в мавзолее тело Ленина заменят на какое-нибудь
другое - чтобы временно повысить трафик.
Так же и с Большим театром. В Большом
театре лежит мумия русской
классической оперы. "Евгений Онегин"
, "Борис Годунов" , "Иван Сусанин"
, "Пиковая дама" и "Хованщина".
Чайковский, Глинка, Мусоргский, Римский-Корсаков
- это их пантеон, это их мавзолей и их
братская могила. И там все должно
оставаться так, как было сто лет назад:
в Большом всегда, до скончания веков,
должны идти "Евгений Онегин" , "Борис
Годунов" , "Иван Сусанин" , "Пиковая
дама" и "Хованщина". Ставить в
Большом театре новую оперу - это
создавать клона Чайковского,
Мусоргского и Римского-Корсакова,
потому что новой оперы быть не может -
этот жанр мертв, мертв не меньше, чем
жанр оды, басни или псалма.
Разумеется, Владимир Сорокин все это
понимает. Разумеется, именно поэтому в
его либретто речь идет о клонированных
композиторах, ведь "Дети Розенталя"
не что иное, как клон оперы, имеющий все
внешние признаки родителя, но все же
родителем не являющийся. И именно
поэтому фамилия Розенталь так
напоминает фамилию ассистента
профессора Преображенского Борменталя,
который по своему возрасту и
идеалистическому мировоззрению вполне
мог стать сорокинским Розенталем.
Старик Преображенский, породив из
Клима Чугункина чудовище Шарикова,
понял всю пагубность идеи клонирования.
Но Борменталь не столь мудр, им движет
не социальный, а чисто научный интерес.
Борменталь слеп. Так же слеп и
Розенталь, и его Моцарт играет на улице
и женится на вокзальной проститутке -
он не гений, несмотря на полное
физическое соответствие своему
прототипу. Все, чем хорош современный
Моцарт, - это своим иммунитетом к яду,
убившему настоящего, гениального
Моцарта. Он неубиваем, но он бессмыслен
и никому не нужен. Так же, как и сама
опера "Дети Розенталя". К Сорокину
нет никаких претензий. Это один из
множества его восхитительных в своей
простоте и действенности
экспериментов, подобный "Тридцатой
любви Марины" или "Роману". А вот
Большому театру от этого эксперимента -
смерть и десакрализация. Все равно что
в Могиле неизвестного солдата
захоронить пусть самого заслуженного и
героического солдата чеченской войны.
Не будет ни Могилы неизвестного
солдата, ни могилы солдата чеченской
войны.
Исходя из всего вышесказанного, мне
кажется вполне разумным обратиться к
президенту с просьбой зафиксировать
исторический статус Большого театра,
ни в коем случае его не ремонтировать,
не ставить в нем новых спектаклей, а
работу в нем приравнять к службе в
армии. По-моему, это было бы справедливо
|
