|
Леонид Десятников
Дети Розенталя
Опера в 2-х действиях
Либретто Владимира Сорокина
Пресса о
спектакле
|
|
Литературная газета, 13 апреля 2005 года
Большой театр и либреттист
Владимир Сорокин все ж таки добились
своего. Как клятвенно заверял
общественность генеральный директор
ГАБТа Анатолий Иксанов, опера "Дети
Розенталя", несмотря ни на что,
увидела свет рампы. Show must go on! Лучше чем
этой известной фразой все происшедшее,
право, не охарактеризуешь. Публикуем
два мнения о спектакле, благодаря
которому "главная сцена страны"
успешно продвинулась на пути к "зияющим
высотам" коммерческого искусства и
шоу-бизнеса.
Елена Губайдуллина
Куда ни кинь, всюду клон
После того как отшумели все
манифестации и митинги протеста,
улегся ажиотаж, раздувшийся накануне
премьеры до непомерных масштабов, как
поутихли - по прошествии нескольких
представлений - страсти, "Дети
Розенталя" тихо заняли свое место в
афише ГАБТа в ряду других его
многочисленных репертуарных названий.
Место достаточно умеренное. Сочинение
композитора Леонида Десятникова и
писателя Владимира Сорокина в
режиссуре Эймунтаса Някрошюса
обернулось спектаклем с
профессионально-театроведческой точки
зрения достаточно любопытным, но для
широкого зрителя, без сомнения,
несколько заумным, для знатоков же
жанра - явно простоватым. Последние,
впрочем, и ходят на такие постановки
скорее из любопытства.
На поверку "Дети..." вышли вполне
сродни разовым акциям нынешних
фестивалей актуального искусства или
претенциозному "креативному"
жесту модного арт-деятеля. Но такова
современная реальность - привлечь
повышенное внимание может только лишь
нечто броское и яркое да еще окруженное
скандальным ореолом. Впрочем, если бы
многие из протестовавших против "порнографического"
либретто нашли бы время его заранее
прочесть, то, возможно, и не стали бы
тратиться на транспаранты. Здесь даже
строгая классная дама не найдет к чему
придраться. Клоны пяти композиторов-классиков
XIX века попадают в век XXI и пытаются
пробудить у заблудшего и опустившегося
народонаселения чувства добрые и
светлые. Красота может спасти мир даже
на нищей площади у трех вокзалов, где
оказываются "дети" генетика
Розенталя. (Место действия - надо
полагать, тонкий намек на крайне
стесненные условия жизни многих
российских композиторов, сочинения
которых, как известно, мало кого
интересуют, и "Дети Розенталя"
Десятникова - исключение, лишь
подтверждающее правило.)
Новый спектакль Новой сцены Большого
- своеобразная инсталляция,
составленная из разнородных модулей. В
основе каждого элемента - что-то хорошо,
до боли знакомое. То хрестоматийная
музыкальная тема, то беспроигрышный
литературный ход, то танцевальный
номер с детской елки, то пародия на речи
советских вождей. Опера про клоны
гениев дробится на множество
культурологических клонов. Композитор
играет с классическими мелодиями,
маскируя темы Вагнера, Мусоргского,
Чайковского, Верди и Моцарта в игривых
стилизациях. Каждый гений,
воскрешенный в лаборатории Розенталя,
изъясняется на своем музыкальном языке,
то и дело сбиваясь с кантилены прошлых
веков на колючие современные звучания (и
оркестр под управлением Александра
Ведерникова воспроизводит их
остроумно и точно). Нужно заметить, что
игра в музлитературу могла бы быть еще
занимательнее - в музыкальный сюжет
напрашивается пятиголосная фуга,
составленная из равновеликих тем. Но в
спектакле, однозначном как плакат,
полифония неуместна. Авторы оперы
предпочли куда более простые схемы
взаимоотношений действующих лиц.
Сюжетно-постмодернистская
составляющая того, что происходит на
сцене, быстро становится понятной даже
тем, кто не успел ознакомиться с
содержанием в буклете. Все просто,
доступно и далеко не ново. Алекс
Розенталь (Вадим Лынковский), колдующий
над искусственными интеллектами,
напоминает старинных алхимиков и
чудаковатых диктаторов. "Младенческая
пора" клонов-композиторов
представлена в виде пародии на сцену
Татьяны и Няни из "Евгения Онегина".
Только со старушкой (Ирина Удалова)
простодушно изъясняется сам
Чайковский (Максим Пастер). "Народные"
сборища на вокзале - бледный оттиск с
аналогичных сцен из "Китежа", "Хованщины"
и отечественных мюзиклов по мотивам
чеховской "Каштанки". Сольный
номер клона Мусоргского, широко и
размашисто исполненного Валерием
Гильмановым, - вариант песни Варлаама
из "Бориса Годунова". Игра в
поддавки продолжена и с другими детьми
Розенталя. Что может петь Верди (Андрей
Григорьев)? Конечно же, благородную
красивую арию. Вечно юный Вагнер
бархатным контральто Евгении Сегенюк
нагнетает парсифальские тайны. А
Моцарт же в исполнении
сосредоточенного Романа Муравицкого,
разумеется, выпевает сладчайший
любовный дуэт. И его возлюбленная -
проститутка Таня (Елена Вознесенская
изображает "дитя вокзалов"
скромной и трепетной простушкой), ясное
дело, легко расстается со своим
преступным промыслом во имя
прекрасного будущего.
Клон незатейливой пасторальной
идиллии смело и решительно объединен с
клоном бурной криминальной хроники. В
конце концов надо убить почти всю
компанию, а одного оставить жить и
страдать за всех. Ореол вечно живого
мученика достается Моцарту. Ему же
вручается волшебная флейта, помогающая
творить чудеса с помощью искусства.
Высокий поэтический слог мешается с
едкой сатирой. Здесь не преминули,
например, упустить возможность
проехаться по поводу отечественной
медицины: "Ты жив, хотя должен был
умереть", - бесстрастно вещает голос
в Институте Склифосовского, куда попал
бедолага Моцарт.
Опера слишком явно оглядывается на
прошлое и знакомое, словно опасаясь,
что консервативная публика Большого не
примет ничего нового и современного.
Авторы "Детей Розенталя" порой,
кажется, только тем и заняты, что без
устали перебирают привычные
стереотипы и символы. Но самым
актуальным символом, конечно же,
видится главная тема оперы - тема
симулякров и клонов, бесконечных
дублей и однообразных стандартов. Тема,
вполне достойная передовицы в
центральной газете или хлесткого
номера на конкурсе веселых и
находчивых. Доктор Розенталь, который
то ли жил на самом деле, то ли нет,
клонирует стахановцев и
красноармейцев, депутатов и чиновников,
клонирует мысли, привычки, вкусы... В
середине оперы смолкает музыка. Сталин,
Хрущев, Брежнев, Андропов, Горбачев и
Ельцин поочередно высказываются о
клонировании. В черных колясках
катаются телевизоры с портретами
вождей, а за сценой взрослый и детские
голоса серьезно вещают о пользе и вреде
клонов и копий. Политику партии каждый
раз одобряют стада овечек Долли,
возникающие в тех же телевизорах.
Постановщик спектакля Эймунтас
Някрошюс вопреки ремарке Сорокина не
стал выводить на сцену генсеков в
натуральную величину. Главные герои -
"исторические личности" Моцарт,
Верди, Вагнер, Мусоргский и Чайковский -
тоже не похожи на свои точные портреты.
Художница по костюмам Надежда
Гультяева придумала видения в
всклокоченных париках и черно-белых
костюмах, словно сшитых рассеянным
портным. Фантастический облик творений
Розенталя вышел достойным смутных снов
и причудливых дефиле. Надо сказать, что
семейная постановочная бригада (декорации
делал сын Гультяевой и Някрошюса
Мариус Някрошюс), в отличие от
либреттиста и композитора, вообще
начисто проигнорировала игру в клоны
оперных традиций. В спектакле
совершенно нет рутинной статики. На
сцене постоянно что-то происходит.
Снуют туда-сюда подручные и лаборанты
Розенталя. Елозят черными жуками
суфлерские будки - то ли подсказывают,
то ли подслушивают. Резвятся
возбужденные детишки. Бархатные
подмостки на дальнем плане
превращаются в трибуну стадиона.
И "вся эта суета" отнюдь не
отвлекает от действия, но, напротив,
премного оживляет и разнообразит
довольно-таки прямолинейную историю,
пытается привнести в нее второй план,
отсуствующий в изначальных замыслах
авторов. Современная режиссура
Някрошюса не ценит пережитки прошлого.
Либреттист и композитор, напротив,
словно бы боятся посмотреть вперед. И
потому экспериментальный спектакль
Большого театра "Дети Розенталя"
зачастую напоминает воз, воспетый
Иваном Андреевичем Крыловым, который
безуспешно тащили в разные стороны
упорствующие в своих целеустремленных
заблуждениях лебедь, щука и рак.
Вячеслав Куприянов
Пошто трепещешь ты, Петруша?
Большой театр заказал оперу в расчете
на создание классики XXI века. И либретто
ее нельзя было доверить никому, кроме
Вл. Сорокина. Тому, для кого литература -
"кладбище стилистических находок",
"мертвые тексты", "гниение стиля"
("Постмодернисты о постмодернизме",
1998). Тому, кому свойственна "феноменальная
изобретательность в придумывании все
новых проявлений отвратного и
безобразного" (В.Б. Катаев "Игра в
осколки". - МГУ, 2002). Заказчики
полагали, что скандальная репутация
сочинителя ("грязный классик", как
определяет его сайт в Интернете)
обеспечит успех.
Премьере предшествовала длительная
борьба за это "гниение стиля".
Создать нужное либретто - дело нехитрое,
важнее предварительно любую
скандальную мелочь вложить в копилку
пиара. Адвокат Генри Резник объясняет
общественности, что литература в лице
Сорокина неподсудна, что бы тот ни
написал. "Члены комитета по культуре
Гос. Думы России Любовь Ближина и Ирина
Савельева... ознакомившись с текстом
либретто Владимира Сорокина для оперы
"Дети Розенталя"... не нашли в нем
ничего предосудительного" (газета
"Большой театр" N 5, март 2005). Ну, в
Думе свои постановки.
"Идущие вместе" настаивали на
неуместности появления изделий
Сорокина именно в Большом театре: "Нельзя
в Большом!" - "А в Малом можно?" -
ехидно спрашивает ведущий передачи "К
барьеру!" Соловьев, сводя диспут к
болтовне. Точку в дуэли ставит подруга
Вл. Сорокина политик Хакамада: "Вас
всех сметет, а он останется!" То есть
Сорокин войдет в культуру, если ею
будут управлять наши новые большевики
от либерализма. Любопытно, что именно
"гниение стиля" является
культурной составляющей либеральных
"правых сил". Девиз либерализма в
культуре: пусть будет! Если вы хотите
безнаказанно оскорбить общество или
хотя бы его часть, объявите вашу акцию
произведением искусства (например,
выставка "Осторожно - религия!").
В жизни любого общества, которое
разрешает высказывание, должны быть и
механизмы зашиты от неправильной (лживой
или оскорбительной) речи. Где
упразднена превентивная цензура, там
возникает цензура карательная,
поначалу неуклюже, ибо такова наша
несовершенная судебная система. Потому
гражданское общество куда более
драчливо, нежели традиционное. Одним из
самых плачевных следствий нынешнего
понимания демократии и свободы в
области искусства стало уравнивание
бездарности и таланта.
Видимо, бедные солисты Большого все-таки
осознают некоторую безнравственность
этого действа. Исполнитель партии
Верди Андрей Григорьев: "Всем
ревнителям нравственности хочется
сказать: не отбирайте у нас хлеб! Мы
хотим работать" ("Большой театр"
N 5). После этого испытываешь особое
сочувствие к проституткам на сцене и
проникаешься мыслью, что, кроме Вл.
Сорокина, Большой театр от голода никто
не спасет. Спонсоры под это имя дадут
деньги на постановку, а там, глядишь, и
на ремонт.
В процессе пиара, наконец,
выдвигается главный аргумент: в новой
опере не будет ни порнографии, ни мата!
Гендиректор театра А. Иксанов на "Эхе
Москвы" напоминает невеждам, что во
многих классических операх главными
действующими лицами уже были
проститутки - "Травиата", "Кармен".
Общественность и Государственная Дума
посрамлены.
Идея клонирования великих
композиторов пришлась по вкусу
заказчикам. Если в "Голубом сале"
Сорокин клонирует великих писателей,
то в устной речи сам объясняет, зачем
это делает: надо похоронить "смердящие
трупы" всех этих Пушкиных и Толстых.
Но это он доверительно говорит для
своих зарубежных поклонников,
россиянам надо навешать на уши другую
музыку: да мы же обожаем эту вашу
классику!
Из арии Розенталя, генетика,
могильщика и одновременно акушера (бас):
"Вот ключица великого Моцарта...";
"Из пасти могилы / Вырвал я / Гения
сладкий прах..."; "Плоть твоя / Будет
расти / В теплой матке... Сил набираясь /
В теле упругом / Советской женщины
бодрой". Имитация белого стиха под
Васисуалия Лоханкина должна усилить
запоздалый и без того уже унылый
антисоветский пафос данного текста.
Дебил Чайковский споет вам пионерские
песенки. Насколько безобидно (думские
дамы не нашли здесь пошлости)
сценическое клонирование композиторов?
Они что, продолжат свою великую
деятельность? Нет, клоны - это взрослые,
но дети, простые, даже простейшие, они
дают потребителю этого действа
ощущение равенства с ними, что, видимо,
необходимо для самосознания новых
русских (состоятельных людей), впервые
попавших в оперный зал. И пошлость в том,
что это тщательно подготовленное
низкопробное сочинение.
"Оживили" Вагнера - зачем? Чтобы
увидеть сон о "могильных червях",
которые "С неба рушатся".
Чайковский (Ремарка: "Он взволнован".)
способен лишь многократно вякать: "Ах,
няня!" Няня же дает точные
характеристики "дублям": "(Обнимает
Чайковского.) Петруша, успокойся, / Ты
тоже в этой колыбельке / Лежал и плакал.
Что с того? Я всех вас по ночам качала /
Да нянчила: / Тебя, улыбу, Вагнера-крикуху,
Сопелку-Верди, Мусоргского-плаксу. Вы
все сосали грудь мою". А это, кажется,
о Мусоргском ("плаксе"): "Няня:
Внесла его я, как кочан капусты! А он -
возьми да обмочи / Наскрозь три одеяла
кряду". (Ремарка: "Все смеются".)
В зале тоже смеются. Чайковский: "А
где игрушки наши, которые нам Сталин
подарил?" Далее - "убийственная"
критика времен Сталина, Хрущева,
Брежнева и т.д. от лица недоделанных
дублей. Смешно. На сцене весьма
серьезно валяют дурака, оживляя
идиотское сюсюканье средствами басов,
сопрано и тенора. Как не заплакать
вместе с Сорокиным над сценой первого
свидания этакого парубка Моцарта с
романтической проституткой. Моцарт.
"А как звать тебя, чернобровая?"
Таня: "Татьяной". Моцарт: "А меня
кличут Моцартом". Сам Сорокин на
наводящий вопрос о проститутке Тане (насколько
случайно выбрано имя?) отвечает, что да,
в ней "что-то есть и от пушкинской
Татьяны" (интервью в программке). А
вот Мусоргский: "Полно, брат, жабу-то
давить! Бабла довольно выпить и
откушать. Аида скорей в тошниловку,
друзья!" Уж лучше бы Сорокин привычно
матерился. Было бы менее мерзко. У тех,
кто принял это либретто за
литературный текст, утрачен вкус.
В этом смысле весьма примечательно
признание сорокинского соавтора,
композитора Л. Десятникова - с
нескрываемой завистью к либреттисту он
в оперной программке с сожалением
констатирует то обстоятельство, что
"В музыке нет запрещенных звуков".
Этот дуэт вообще не жалеет красивых
слов по адресу друг друга. Десятников:
"Часто Сорокинский (так в оригинале -
с прописной) текст как будто не
обладает собственным стилем. Но тем
удобнее с ним работать..." (программка
оперы). Он же: "Этот союз был
необычайно важен. Браки совершаются на
небесах, и союз композитора с
либреттистом тоже" ("Большой театр"
N 5). Ему вторит соавтор: "Он в музыке
делает приблизительно то же самое, что
и я в литературе: так же трепетно
относится к классике..." Славно врут
про себя ребята. Классики в ужасе
трепещут и корчатся.
"Вопреки той информации, которая
подогревала общественное мнение, в
спектакле нет ничего эпатажного. Это
было пожелание театра?" - спрашивают
главного режиссера А. Ведерникова. - "Нет,
это само так получилось" ("Большой
театр" N 5). В совокупности все как
будто есть: есть "новая продукция,
еще никем не исполнявшаяся" (Р.
Муравицкий, исполнитель партии Моцарта),
есть "реальная музыка", исполнять
которую "приятно, технически не
сложно" (Д. Суриков, исполнитель соло
на виолончели), есть текст Сорокина,
выигрышный уже тем, что в нем "ничего
вульгарного нет" (он же, виолончелист
Д. Суриков), есть даже где-то в
оформлении - гравюры Дюрера. Но когда в
этом наборе истинные мастера не
отличаются от "клонов", то
результатом совместных усилий будет
судорожная имитация успеха. Сорокин:
"...обязательны крики "браво!" в
конце". Можно и далее клонировать
общественное мнение.
[ предыдущая ] [ вверх ] [ следующая ]
|
