Модест Мусоргский
Хованщина
Народная музыкальная драма в 5 действиях, 6 картинах 
(антракты после 2 и 5 картин)
Редакция Н.Римского-Корсакова
Либретто М.Мусоргского

Материалы о спектакле

Известия, 10 июня 2002 года

Екатерина Бирюкова

"Хованщину" посыпали нафталином

Большой театр показал главную премьеру сезона

Главный театр страны завершает сезон одной из главных опер русского репертуара. Это - "Хованщина" Мусоргского, первая самостоятельная оперная постановка театра в этом сезоне, очень важная работа для молодого главного дирижера Александра Ведерникова и дебют в Большом питерского режиссера Юрия Александрова, лауреата позапрошлогодней "Золотой маски". Спектакля с особым трепетом ждали от обновляющегося Большого. Результат удивил консерватизмом.

На сцене - грузный, облицованный серым булыжником мост: то ли Васильевский спуск, то ли Большой каменный мост. Над ним нависают купола Василия Блаженного, вызывая топографические сомнения у сидящих в зале. Иногда вдоль моста, тоже вопреки всем правилам логики, течет река, сделанная из длинного белого колышащегося полотна. Иногда она же течет в другом направлении - спускаясь на сцену с рисованного задника. Иногда в ней отражается опрокинутый луковками вниз ансамбль Московского кремля. Действие вокруг моста, который, по замыслу режиссера Александрова, есть символ всего того, что объединяет и разъединяет людей, оттеняют две куртуазные сцены. Одна - в хоромах князя Голицына: слева двуспальная кровать, справа трон, позади конный портрет европеизированного хозяина. Другая - в хоромах князя Хованского: слева девки, справа выпивка, позади иконы, на фоне икон занимаются чем-то вроде аэробики (балетмейстер Леонид Лебедев) полуголые наложницы-персидки, к которым затем присоединяются и местные девушки в сарафанах - этот новый поворот сюжета вносит в постановку свежий карикатурный элемент.

Еще одна карикатура - двукратное появление потешного войска молодого Петра: в высоченных белоснежных париках и жеманных позах. Но спасительный гротеск остается в спектакле тонким, непроработанным штрихом и погоды не делает. В финале мост как-то неэффектно разрушится, на нем повиснут в неудобных позах несколько каскадеров, а стоящий в глубине бревенчатый раскольничий скит будет полыхать красными тряпичными языками, которыми от века в оперных спектаклях изображают огонь.

Красный цвет зажигается только в финале. А так - спектакль черно-серо-белый, иногда с легким тонированием, как на старых фотографиях. Эта оформительская уловка, в большом ассортименте отработанная мастеровитым художником Вячеславом Окуневым, - особый предмет гордости. Хотя гордиться тут, в сущности, нечем. Эта снежная пыль на бородах и кафтанах, эти дорогие вампучные костюмы и громоздкие иллюстративные декорации, словно присыпанные нафталином, это выцветшая фотография сталинского стиля - вся эта якобы концептуальная черно-белость, потопляющая в своей пышной декоративности даже режиссерскую деятельность, хорошо объясняет, что, собственно, с этим спектаклем произошло.

А произошло то, что постановочная команда сама, по своей воле, будто раскольники в огонь, пошла на сознательный компромисс. Сложно представить, что у "Хованщины", являющейся припудренным ремейком старого доброго советского спектакля и, естественно, этому самому спектаклю неизбежно проигрывающей, тот же режиссер, что и у хлесткого мариинского "Семена Котко", показанного в Москве этой осенью. "Не навреди" - заповедь, с которой я пришел в Большой театр", "я пришел сюда не тешить собственные амбиции", "у Большого театра есть собственная эстетика, в которую я хочу вписаться" - эти фразы, сказанные Александровым на открытом послепремьерном обсуждении в Большом, логично услышать от врача или нового члена семьи, но никак не от человека, занимающегося искусством. Что же это за художник, если у него нет амбиций? И к тому же все-таки логичнее предположить, что Большому театру нужны хорошие спектакли, а не спектакли, совпадающие с представлением о Большом театре.

Тем более, что если хочется компромиссов, то их можно специально не планировать: и так будет предостаточно. Ключевую роль Досифея (который у Александрова сам в огонь не идет, а только отправляет туда людей) на премьере, естественно, пел главный местный бас, народный артист России Владимир Маторин. Это значит: фирменный зычный голос, фирменное отсутствие дикции и фирменный рисунок роли, не меняющийся на протяжении десятилетий. Марфу - еще одну важную партию - с большими вокальными помехами исполнила Нина Терентьева, тоже народная артистка. Гораздо удачнее пели менее титулованные артисты, большей частью приглашенные: Михаил Губский (Голицын), Валерий Гильманов (старший Хованский), Михаил Урусов (младший Хованский). Распелся к своей центральной арии Юрий Нечаев (Шакловитый). Хорош был в небольшой партии Подьячего Александр Архипов. Помимо пестроты исполнительского состава у музыкальной составляющей спектакля есть еще одна проблема: солисты и очень приличный хор заглушают оркестр Ведерникова, который, увлеченный аутентизмом (даже старинные натуральные трубы нашел), играет редакцию Римского-Корсакова чуть не с моцартовской прозрачностью. И даже пока никто еще не поет - во время "Рассвета на Москве-реке" - все равно ничего не слышно: очень уж долго и шумно рассаживаются граждане, пришедшие посмотреть новую версию советской постановки русской оперы.

Анатолий Иксанов, генеральный директор Большого театра: "В "Хованщине" есть здоровый консерватизм (Известия, 10.06.2002).