Народ в серебряных тонах
Фото Сергея Исакова

Модест Мусоргский
Хованщина
Народная музыкальная драма в 5 действиях, 6 картинах 
(антракты после 2 и 5 картин)
Редакция Н.Римского-Корсакова
Либретто М.Мусоргского

Материалы о спектакле

Время МН, 11 июня 2002 года

Гюляра Сядых-заде

"Хованщина"

В Большом театре состоялась премьера оперы Мусоргского

Большой театр продолжает обрастать питерскими людьми. Вослед директору, Анатолию Иксанову, приведшему в ГАБТ питерскую управленческую команду, в театр пригласили на постановку Юрия Александрова, режиссера, верой и правдой прослужившего в Мариинке 26 лет, основавшего попутно свой Камерный театр и отхватившего не так давно пару "Масок".

Александров привел с собой художника Вячеслава Окунева, с которым не раз работал, и они поставили в Большом новую "Хованщину", спектакль пышный, помпезный, традиционный и вполне имперский. Причем, что совершенно очевидно, возникший в полемике со спектаклем Ростроповича — Покровского — Мурванидзе образца 1995 года. Поставлен он был в русле театральной эстетики 70-х, когда еще не чурались значительности высказывания, работали, что называется, "по-крупному". Спектакль Александрова получился иным: его персонажи — это люди-идеи, типажи, знаки. Потому кажутся ходульными и порой смешными. Александров растекается мыслью вширь; его цель — чтобы спектакль получился занимательным, динамичным. Покровский пытался исследовать метафизическую философскую подоплеку оперы, выступая как тонкий анализатор потайных пружин исторического процесса.

Ныне Большой решил вернуться к истокам и обратился к редакции Римского-Корсакова, лаконичной и компактной. Прозрачное, округло-гармоническое оркестровое письмо Римского воспринимается ныне, пожалуй, как нечто облегченно-дистиллированное и совсем не соответствует сложившемуся в последние десятилетия идеальному звукообразу оперы; современному уху хочется более плотного и насыщенного звучания.

Впечатление звуковой выхолощенности оркестра усиливалось исполнением. Дирижер Александр Ведерников на обоих премьерных спектаклях предложил манеру оркестровой игры, в которой слишком замедленные осторожные темпы, вялый тонус и хилый, порой едва слышный оркестр существенно снижали драматический накал действия. Практически все кульминации были "недожаты"; негибкий, картонный темпоритм препятствовал вольно-пластичному высказыванию Мусоргского раскрыться во всей своей мощи и силе. А о понятии "интерпретация" — личностном "проживании" авторского текста и вовсе лучше не вспоминать.

Не лучше обстояло дело и с исполнителями главных партий. По-настоящему достойно звучал и выглядел, пожалуй, лишь Тарас Штонда — Досифей во втором премьерном спектакле, обладатель уникального баса, по густой окраске и богатым обертонам напоминающего шаляпинский. Неплохо звучало меццо молодой петербурженки Светланы Шиловой в партии Марфы. Хорош был в оба вечера тенор Михаил Урусов (Андрей Хованский).

Обычная для Большого театра ситуация: первый премьерный спектакль поют не те, у кого лучше получается, а те, у кого больше прошлых заслуг. В результате первый спектакль, несмотря на присутствие премьер-министра и старания записной клаки, зрители восприняли прохладно. На втором — пришлый киевлянин Штонда — Досифей без всякой клаки вызвал шквал оваций: заодно досталось и Шиловой, и Александрову. Что неудивительно: ко второму вечеру спектакль "раздышался", статисты стали вести себя увереннее, хор — петь слаженнее и аккуратнее, а серебристо-серая "картинка" показалась вполне стильной. Не удивлюсь, если спектакль надолго задержится в репертуаре театра. В нем есть все слагаемые популярности: зрелищность, удобопонятность и стремительность.

В спектакле Александрова — Окунева сознательно и немного утрированно копируются приемы "большого оперного стиля" — так Александров попытался обозначить свою лояльность к господствующей в театре "имперской" эстетике. И попал в ловушку: вступив на путь паллиативов, компромисса, он создал излишне конформистский, при этом "одномерный", спектакль, в котором нет и следа бартовского "мерцания смыслов", нет движения в глубь проблематики оперы. Серебряно-белая картинка — будто попал в царство Деда Мороза -спору нет, красива. Но придумали ее явно для того, чтобы старушки в фойе могли восторженно восклицать: "Ах, как это по-петербургски!".