|
Модест Мусоргский
Хованщина
Народная музыкальная драма в 5
действиях, 6 картинах
(антракты после 2 и
5 картин)
Редакция Н.Римского-Корсакова
Либретто М.Мусоргского
Материалы о спектакле
|
|
Век, 14 июня 2002 года
Тамара Грум-Гржимайло
Бунт в Большом. Стрелецкий
Новая "Хованщина"
воспроизвела модель "русского
раскола"
Прозорливый гений
Мусоргского не иначе как намеренно
оставил свою народно-музыкальную драму
«Хованщина» незаконченной, с
разомкнутым финалом, дабы вести свой
диалог с последующими эпохами до
бесконечности. За 120 лет чреда
оркестровых и постановочных версий
этой оперы, скептически отрицавших
одна другую, породила чреду своего рода
«антихованщин», тесно связанных с
эстетикой и политикой своих эпох.
Очередная «Хованщина» —
антихованщина — появилась в эти дни на
сцене Большого театра. Самое то, как
говорится, было поставить оперу о
смутных временах стрелецких бунтов в
Старой Руси XVII века в смутные времена
социальных катаклизмов Новой России XXI
века. Оперу, с ее загадочной связью «Рассвета
на Москве-реке» и финальной сценой
самосожжения. Оперу, с ее роковым
лейтмотивом «раскола»…
Не иначе как наша первая
музыкальная сцена приступила к
самоочищению, большой
профилактической работе. Дирижер-постановщик
Александр Ведерников задался целью
очистить известную оркестровую
редакцию Римского-Корсакова от
помпезных дооркестровок дирижера
Голованова (существовавших в
канонической соцреалистической
постановке «Хованщины» с 1950 года). А
режиссер-постановщик Юрий Александров,
пришелец из Питера, в тандеме с
художником-постановщиком Вячеславом
Окуневым сочинили свой
постмодернистский черно-белый
спектакль ради очищения сцены от
лубочного многоцветья и архитектурной
громоздкости. А все вместе очищали
спектакль от «избыточного варианта»
Мусоргского—Шостаковича (в недавней
постановке Ростроповича—Покровского—Мурванидзе),
заменив пять актов тремя… Заодно
отлетели в прошлое и многозначительные
персонажи «пришлых людей» (о чем
вздыхают глубокомысленные знатоки), и
эти головы «помилованных» стрельцов,
остающиеся лежать в ложах плахи (метафорические
изобличения Покровского), и тот «Рассвет
на Москве-реке», который, по убеждению
Шостаковича и Ростроповича, должен
обязательно еще раз прозвучать в
финале оперы…
Но, спрашивается, какие
рассветы?..
В новой постановке «Хованщины»
сама гениальная увертюра к опере — «Рассвет
на Москве-реке» — становится
многозначительной метафорой, ибо чуть
забрезживший свет, отразивший в реке
золотую маковку колокольни Ивана
Великого, вновь, с затиханием звуков в
оркестре, оборачивается тьмой. И эта
тьма, черный цвет всех тонов становится
визуальным лейтмотивом спектакля. Но
тема Москвы-реки не исчезает: она
присутствует в некоем условном
библейском образе Реки Жизни, через
которую перекинут роковой мост (главный
визуальный декор спектакля). С этого
моста нисходят страстные проповеди
монаха-старца Досифея (в неистовом
исполнении В. Маторина); здесь
выстраивается квартет белых слуг (новация
режиссера Александрова) — будущих
убийц князя Ивана Хованского; отсюда
зазвучат холодные фанфары петровского
потешного полка (сомнительное
избавление от смут); и этот мост в
последние минуты вдруг раскалывается и
обрушивается в результате пожара (вот
она, модель извечного русского «раскола»!),
хотя Досифей с мальчиком-отроком
продолжают стоять на его осколке. Мысль
Мусоргского, понятая постановщиками: «Ушли
вперед? — Врешь, там же!»
В Большом много лет не было
такого стильного и прозрачного,
концептуально-режиссерского спектакля.
В нем господствует непрерывная линия
драматического действа, с
оригинальными решениями массовых сцен,
где есть и пластически выразительный
обряд очищения-омовения раскольников,
и кулачные бои на оргиях стрельцов, и
вся грандиозная кульминация в пятой
картине оперы: поезд Голицына, казнь
стрельцов, шествие Петра I в Кремль.
Весьма выразительны здесь
постановочные образы-метафоры на тему
«власть и народ», будь то неподвижно
сидящие спиной к народу черные фигуры
палачей с секирами, будь то неожиданно
гротескный (под звуки победного марша?!)
танец петровцев, с азартом стреляющих
из мушкетов. И даже танец «черных»
персидок, с их темно-серыми покрывалами,
танец надсадный, трагический, словно
предвещающий гибель Хованского,
становится частью единого действа.
Да и сам «батя» Хованский (в
колоритном исполнении В. Гильманова)
пускается в такой странный припадочный
пляс-агонию, какого не могли себе
позволить вальяжные герои прежних «Хованщин».
В спектакле великолепны
почти все хоровые сцены (главный
хормейстер Станислав Лыков) и
удивительно хороши изысканные черно-белые
костюмы. Предсмертная ослепительно-белая
парадная доха Ивана Хованского (подобная
«белому лебедю» — герою хоров народных)
— настоящее произведение искусства. А
появление Марфы-раскольницы (не во всем
удавшаяся роль Н. Терентьевой) без
монашеского платка, в костюме
придворной фрейлины у князя Голицына
дает новый подтекст действию. Из
молодых певцов, блеснувших недюжинным
исполнительским талантом в этом
спектакле, должны быть названы тенора М.
Урусов (Андрей Хованский) и М. Губский (Василий
Голицын).
Дирижер Александр
Ведерников дает фору своим певцам: его
оркестровый аккомпанемент предельно
выразителен и корректен, может быть,
иногда излишне смикширован. И по всему
видно, как увлечен музыкальный
руководитель постановки редакцией
Римского-Корсакова, находя ее наиболее
«компактной, очень прозрачной и более
человечной» в сравнении с другими. Быть
может, кто-то из старожилов Большого
театра и затоскует по былой роскоши и
помпезному многозвучию прежних «Хованщин».
Но современные интерпретаторы
музыкальной драмы Мусоргского
убеждены: просто это «другая» опера, «другой»
спектакль, в Большом могут быть и будут
другие «Хованщины», а эта — «Хованщина»
начала XXI века, «черно-белая» трактовка
неисчерпаемо-загадочного шедевра
Мусоргского.
|
