|
|
Русский курьер, 18 ноября 2004 года
Мария Бабалова
Диктатура времени
Сезон оперных премьер в,
Большом театре начнет режиссер Темур
ЧХЕИДЗЕ. 19, 21 23 ноября на главной сцене
страны он представит свою постановку
первой авторской редакции оперы
Дмитрия Шостаковича "Леди Макбет
Мценского уезда".
- Как в вашей жизни возник Большой
театр?
- Сначала мне предложили ставить
совсем другую оперу - "Мазепу"
Чайковского. Но я сказал: "Спасибо
большое, но я не могу ставить эту оперу".
Если нет активного драматургического
материала, где одинаково интересно
заниматься как интерпретацией музыки,
так и полностью вскрывать сущность
литературной основы, я тогда не могу
работать. Если у сюжета нет развития -
это кретинизм. Я не умею ставить просто
оперные зрелища. И после моего отказа
руководство театра мне любезно
предложило взглянуть на список опер,
которые Большой желал бы видеть в своем
репертуаре в ближайшие два сезона. И
как только в этом списке я обнаружил
"Леди Макбет Мценского уезда",
вопрос тут же был решен. Эта опера меня
давно не отпускала, и я думал о том,
чтобы ее поставить. Она такая
импульсивная, напряженная изнутри,
трагическая. Ее все время хочется
анализировать. Шостаковича, его
симфонии, я с детства обожаю.
Для меня музыка скорее рассказывает о
душевном состоянии человека, нежели о
его эпохе. Очень люблю ту музыку,
которая звучала в моем детстве. Начиная
даже с самых простеньких песен. Хотя в
моей семье не было профессиональных
музыкантов. Мой дед был врачом и
возмутительно пунктуальным человеком,
по нему я сверял часы. Каждую субботу,
как у вас принято говорить, он с
коллегами расслаблялся. Они собирались
у нас дома и сидели до утра. Меня,
естественно, укладывали спать. Но
сквозь сон я слышал их беседы. И именно
от врачей я, например, узнал, что такое
итальянское bel canto, или о том, что
Достоевский стал гением только после
того, как его вынули из петли. Для того
поколения не ходить в театр было
недопустимо. А сейчас я знаю актеров,
которые даже в своем театре премьеры не
смотрят, если они в них не заняты. Я
этого понять не могу. Вот недавно я
встретил Додина и извинился перед ним
зато, что еще его последний спектакль
посмотреть не успел. Меня не было в
Петербурге... А тут люди работают в этом
театре, но никто не просит прощения. Они
даже Толстого не читают. Я, конечно, не
назову имени одного довольно
известного артиста, который мне
признался, что "Хаджи-Мурата" не
читал! Как такое может быть? Меня
бережному отношению к музыке в любом
спектакле научили не композиторы, а
Чехов. У него появилась музыка не в
унисон действию, а вразрез. На словах
"погибло все" у него звучит
бравурный марш. Первым от пошлости в
театре ушел именно Чехов.
- Но вы в опере не новичок...
- Эта моя то ли девятая, то ли десятая
работа в опере. Мои первые работы
появились в начале 90-х годов в Мариинке.
Я стал ставить оперы по инициативе
Валерия Гергиева. Мне самому эта мысль
в голову никогда не приходила. И от
первой оперы, которую мне предложил
поставить Гергиев, я отказался. Это
было не что иное, как "Война и мир".
Столько людей я в банкетном зале не
могу видеть, не то, что на сцене. Но
через пару месяцев Гергиев сделал мне
новое предложение. Опять Прокофьев. Но
"Игрок". И с этого момента началась
моя жизнь в опере. "Игрок", "Дон
Карлос" - неудачный, потом "Летучий
голландец", "Скупой рыцарь", "Моцарт
и Сальери". Но именно "Игрока"
пришлось делать несколько раз. После
Мариинки его предложили поставить в La
Scala и Metropolitan. Но спектакли практически
не имели ничего общего друг с другом.
- У вас получилось три друг на друга
не похожих "Игрока", а сколько, вы
полагаете, у вас может появиться разных
"Леди" после работы в Большом?
- Сейчас я не могу этого сказать.
Сначала надо первую "Леди"
закончить. Это. со временем возникает
мысль: "Черт, надо было сделать по-другому!".
Ведь между всеми моими "Игроками"
дистанция в несколько лет. Сегодня мне
кажется, что тот вариант "Леди",
который я ныне придумал, единственно
возможный. Пройдет годик, другой,
начнешь смотреть на спектакль "чужими
глазами", сразу понимаешь, сколько
было допущено просчетов.
- А есть спектакль, в котором вы даже
с годами не находите просчетов?
- Таких спектаклей я еще не поставил.
Время проходит, и уже что-то вызывает
улыбку. Это не потому, что спектакль не
нравится, просто всему свое время. И
поэтому в первую очередь нужно быть
беспощадным к самому себе. Это не
философская тирада, а профессиональная
инструкция. Я снимаю с репертуара
спектакль раньше, чем у окружающих
возникнет подобное желание. Вот в БДТ
со мной постоянно спорят из-за моего
намерения снять "Коварство и любовь",
так спектакль все еще делает аншлаги.
Ну и что? Спектакль идет уже 12 лет, и
надо, чтобы появлялось что-то новое,
иные имена. Не может быть, чтобы за
десять лет спектакль не устарел. Нельзя
доводить спектакль до естественной
смерти. Ее надо опережать. Если же нам
кажется, что эстетика спектакля не
устарела, то это уже в нас проблема, а не
в спектакле. Ведь за десять лет человек
очень меняется, и на многие проблемы
нашей жизни он уже смотрит совсем иначе.
Вот почему многие книги мы
перечитываем. То же самое происходит и
со спектаклем. Я думаю, что в жизни
всегда нужно быть начеку.
- На ваш взгляд, театр должен быть
актуален?
- Когда смотрю чужые спектакли, то
ничего против этого я не имею. Но сам
быть актуальным я никогда не хотел.
Актуальными должны быть средства
массовой информации, а не театр. И
модным я быть тоже не хочу. И даже
ультрамодно я ни в каком возрасте не
одевался. Но быть посмешищем тоже не
хочется. Вот и все.
- Но вы учитываете то, что "Леди
Макбет" Шостаковича одна из самых
перегруженных опер социально-политическими
контекстами и подтекстами...
- Если честно, я стараюсь об этом не
думать. И так огромная ответственность.
Шостакович, которого ставлю впервые в
жизни. И "Леди" - одна их лучших
опер XX века. Если я буду об этом
постоянно помнить, я просто ни одной
репетиции не смогу провести: все я
умираю - я ее порчу. У меня уже настоящее
предпремьерное, нервное состояние.
Внешне оно как будто ни в чем не
выражается, но я уже чувствую, что
настал страшноватый момент. Вообще, я
ужасно не люблю рассказывать о
спектакле, который репетирую. Когда
много о чем-то говоришь, то потом
теряешь желание это реализовывать.
- Каков ваш режиссерский стиль?
- Думаю, у меня нет единого стиля. Я
всегда стараюсь максимально учитывать
тональность автора. Естественно, сюжет
будет рассказан вновь. Но как же можно с
одним и тем же режиссерским ключом
подходить к Толстому, Чехову, Шиллеру,
Шекспиру, Шоу? Я не знаю, что такое
классическая постановка. Это значит
скучная?
- "Леди Макбет" во многом
провокационная для постановщиков
опера. В работе у вас есть свои
режиссерские табу?
- Я убежден, всего на сцене показывать
нельзя, объясняя это демонстрацией
правды жизни. Хотя всякое нравоучение
публики должно быть исключено. Но в
театре есть своя мера условности. Как
ни старайся, абсолютно как в жизни на
сцене все равно не выйдет. Нельзя
показывать все в оголенном виде,
выворачивая все на изнанку. К сексу я
отношусь очень хорошо. Прекрасно.
Считаю одним из самых великих
проявлений отношений. Человек
существует ради и во имя любви. И секс
неотъемлемая составляющая любви. Но
зачем его тащить на сцену. Что может
быть прекраснее обнаженной женской
фигуры? Но публике все равно чего-нибудь
не хватит. Поэтому нужно всегда
сохранять какую-то степень
недосказанности. Куда труднее верный
образ для этого найти. Мне редко когда
это удается. Но для меня знаменитый
автопортрет Рембрандта с Саскией на
коленях совсем не менее сексуален, чем
прямолинейная демонстрация полового
акта. Меня гораздо больше интересует,
как это с Катериной произошло, чем то,
что у них делается в постели. Что у них
происходит в постели, понятно, чего мне
там анализировать. Гораздо сложнее
проследить и понять, как человек
доходит до убийства.
- Для вас понять значит оправдать?
- Нет. Я не согласен с этим. Я, например,
понимаю, что движет Яго. Его
достоинство ущемлено тем, что Отелло
предпочел назначить Кассио, который
даже ни дня не воевал, а не его храброго
солдата. Это, естественно, обидно, когда
тебя, профессионала, отодвигают и
ставят на твое место дипломника. Но
вопрос как раз в том, кто и как в ответ
поступит. Я уйду домой и выпью на кухне.
Максимум скажу жене. Все. От меня больше
никто ничего не услышит. Артистам же я
должен выстроить внутренне
мотивированную линию поведения. В
идеале, когда эта линия поведения
станет такой же жесткой и интересной,
как партитура, тогда и случится
настоящий оперный театр. И довести до
этого состояния артистов - вот моя
задача.
- Вы уже два состава исполнителей
довели до этого состояния...
- Первым делом я довел самого себя,
чтобы потом уже довести других...
- Вашим близким не позавидуешь...
- Близкие иногда смотрят на меня, как
на полунормального человека. Я им очень
благодарен за то, что они всегда
позволяли мне жить так, как я хотел. Это
счастье. Мои друзья, семья всегда
помогали мне быть тем, кто я есть, и
заниматься исключительно тем, чем я
хотел. Не только в профессии, но и в
личной жизни.
- А вы видели чужие постановки "Леди"?
- Смешно, но, кроме знаменитого фильма
с Галиной Вишневской в заглавной роли,
я по-настоящему не видел ни одной
постановки. Но вообще во время работы
мне никогда не мешает знакомство с
чужыми интерпретациями. Чем
неожиданней сценическое решение, тем
интереснее и зрителям, и артистам. Но
мне даже не удалось посмотреть "Леди
Макбет" в "Геликоне". Не буду же
я ради этого отменять вечернюю
репетицию. И так ставлю в сжатые сроки.
- А вам хватило репетиционного
времени в Большом?
- В общем, да. Но была бы еще неделя в
запасе, было бы хорошо.
- Сколько времени в идеале вам нужно
на постановку?
- В опере месяца два. В драме -в
зависимости от материала. Но дольше
трех месяцев я никогда не ставлю. К
моменту первых репетиций в опере
солисты, как правило, процентов на
восемьдесят уже освоили материал, а в
драме мы все начинаем с нуля. А если
репетирует Олег Басилашвили, то первый
месяц для него любая пьеса
отвратительна.
- Строгое разделение на оперную и
драматическую режиссуру вам не кажется
справедливым?
- Нет. Я видел прекрасные оперные
спектакли не только у Покровского, но и
у Дзеффирелли, и Висконти. Мне очень
понравились две работы Стреллера -"Дон
Жуан" и какая-то опера неизвестного
мне современного композитора. Вот,
казалось бы, он - человек драмы, а
насколько точно и тонко он чувствует и
понимает оперу. У него все певцы -артисты,
и за происходящим на сцене следить
безумно интересно. "Дона Жуана"
надо без конца показывать тем
студентам, которые хотят заниматься
оперной режиссурой. Вообще, мне кажется,
это понятие "оперная режиссура"
постепенно отмирает.
- Почему?
- Потому что, приходя в оперу, нужно,
конечно, учитывать специфику жанра. Но
режиссура есть режиссура. И здесь не
столь велика разница, как между драмой
и кино. Тем более что в опере всегда,
начиная с Шаляпина, Каллас и так дальше,
была и есть каста настоящих певцов-артистов.
Но я в двух спектаклях видел и
Паваротти. Такого неповоротливого
антиартиста с божественным голосом я
не встречал никогда. Кроме улыбки, его
игра ничего не вызывала. А когда в конце
акта он достал меч, но просто пародия
какая-то. Зачем? Гениальный певец. Но не
надо этого "театра". А вот Доминго -
он настоящий артист. Помню, на
репетиции "Отелло" я, не отрываясь,
следил за тем, как он играет. И именно
тогда получается гениальный синтез,
называемый оперным театром.
- Но ведь божественные голоса -
основа оперного искусства...
- Божественные голоса, если у них нет
актерского дара, пусть поют в концертах.
А опера - это театр, где еще и поют. Для
таких случаев есть гениальная форма -концертное
исполнение. И даже концертное
исполнение я могу поставить. С
удовольствием. Минимум средств - стул,
он и она, но чтобы сюжет был понятен. И у
меня однажды уже был подобный опыт.
Правда, один мой друг сказал мне: "Ты
обещал поставить спектакль, а это не
спектакль". Я был так задет его
словами...
- Для вас настолько важно мнение
окружающих?
- Конечно, важно. Я же не только для
себя спектакли ставлю. Для всех важно. И
пусть никто не кокетничает. Когда все
вокруг говорят, что это плохо, такое
надолго может выбить из колеи. Но после
премьеры я и газеты читать буду, и
телевизор смотреть. Куда я денусь? Это
инстинкт самосохранения срабатывает,
когда начинаешь уговаривать себя не
реагировать на мнения окружающих. Но
это все от лукавого.
- А вы формулировали свои пожелания
в отборе солистов для "Леди Макбет"?
- В основном, это была прерогатива
администрации Большого театра. Обе
Катерины - Татьяна Анисимова и Татьяна
Смирнова, все основные действующие
лица были назначены не мною. Я, лишь
присутствуя на прослушивании, выбрал
пару человек на не самые главные роли.
Поэтому я и очень рад, что они еще
оказались и артистами. Это не всегда
бывает. До гроба буду помнить, как один
певец, в жизни очень славный парень, пел
в моем "Дон Карлосе" Родриго.
Последняя нота. Остается четыре такта
оркестра, но вокала у него уже нет. Я
говорю ему, беги вверх по лестнице. И
пусть там Родриго умирает. А он мне
говорит: "Нельзя. Это сбивает дыхание
и вредит вокалу". Но, боже, какой
вокал, опера для тебя уже закончилась!
Следующий раз будешь петь только через
три дня. Но он ни в какую - нет и все. В
конце концов я потерял всякое терпение:
"Хочешь, подыхай на полу!". Поэтому
я был просто горд, когда Владимир
Галузин или Сергей Алексашкин в
мариинском "Игроке" и пели
сложнейшие партии великолепно, и
играли без всяких отговорок. Я счастлив
тем, что "Игрок" был в моей жизни
оттого, что в "Игроке" я с
солистами работал практически так же,
как работаю с артистами в драме. Просто
плюс ко всему они еще и поют. И в случае
с "Леди" этот вариант работы
практически повторяется. Я очень
благодарен артистам за то, что они
делают все на сцене, проживая изнутри, а
не просто механически выполняют
режиссерскую волю.
- А вам не мешает то, что артисты еще
и поют?
- Совсем нет. Даже наоборот. В драме
интонация спектакля задается мною, а в
опере интонацию диктует композитор. И
моя задача верно подвести психофизику
артиста к определенной ноте, выстроив
ему точную тропинку к ней. Это довольно
любопытно. И на второй, на третий
репетиции сами артисты вдруг находят
своему персонажу такую деталь или
такой поступок, что я просто счастлив.
Значит, мы в одном направлении копаем.
Очень многое зависит от артистов.
Насколько они оказываются готовы
психологически к неожиданным ходам и
поступкам. Искренне говорю, не
кокетничаю, я не знаю, что получится. Но
мы работаем с азартом. Единственное,
что мне мешает в опере, это то, что за
мной постоянно кто-то ходит и все
записывает. Каждый шаг, жест, взгляд,
который я предлагаю артистам. И еще
боюсь эпидемии гриппа. Это тот случай,
когда лучше, чтобы болел бы я, а не
артисты. А они чуть что - и на больничный.
Я очень хочу, чтобы 19 числа спел один
состав, 21-го - другой. Они разные. И если
никакого ЧП не случится, то так оно и
будет. Это, конечно, не гарантия успеха,
и, что' из того в итоге получится, только
одному Богу известно. Но я работал с
большим увлечением. И в этом во многом
повинны артисты. Если нет
взаимопонимания с артистами, то и нет
никакого смысла работать. Никакого
абстрактного интереса даже к музыке
даже гениального композитора
недостаточно, чтобы полтора месяца
каждый день работать.
- А с дирижером вы также хорошо
сработались, как и с солистами?
- Я же не должен певцам трактовать
музыку. Я же не такой нахал. Для этого
занятия есть дирижер. Но у нас всех
должна быть одна задача - сделать из
этого произведения театр, если мы
строим декорации и одеваем солистов в
костюмы. Если же я просто хочу
послушать хорошее исполнение, то я
просто поставлю диск и лягу на диван.
Для этого мне не надо идти в театр.
Золтан Пешко сверх коллегиален и
профессионален в работе. Это очень
важно, что дирижер не встречал в штыки
режиссера и не видел в нем своего
кровного врага. Одного только понять не
могу, почему для абсолютного
большинства дирижеров так важно, чтобы
певцы то и дело замирали, глядя на них.
Но почему певцы не могут поймать
дирижерский жест боковым зрением? Они
что, слепые? Поэтому певцы постоянно
объясняются в любви исключительно
дирижеру. Это меня просто бесит. А вот
Валерий Гергиев однажды два раза
остановил репетицию, заметив, что
солист выключился из действия и
посмотрел на него. А один прогон и вовсе
устроил таким образом, что все певцы
пели, находясь к нему спиной. Но такие
дирижеры, как Гергиев, - большая
редкость. Правда, мы вместе уже давно не
работали.
- Вы соскучились по работе с
Гергиевым?
- Чтобы у нас снова что-то получилось,
нужно чтобы Гергиев по мне соскучился.
Мне было с ним сложно, но феноменально
интересно работать. Он - неординарная
личность, каких в мире единицы. Но
сказать, что по ночам я просыпаюсь с
мечтами что-нибудь поставить в
Мариинке, я не могу. Я занимаюсь оперным
театром урывками с большими
интервалами.
- А какую оперу хочется поставить из
тех, что еще никто не предлагал?
- Как ни странно, с детства мечтаю
поставить "Паяцы". "Пиковую даму",
пожалуйста. "Аиду" или "Травиату"
- никогда. Без драматургии, которая
подпирает музыку, я не могу работать.
Есть божественная музыка, которую надо
просто слушать, закрыв глаза. И не надо
нам, режиссерам, там что-то выдумывать.
Я всегда стремлюсь к балансу между
драматургической основой и музыкой. Но
музыка должна доминировать в опере.
Иначе иди и ставь в драме, а оперу
оставь в покое. Но драматургический
материал не должен быть фальшивым.
Поэтому я и отказался от постановки "Аиды",
хотя платили хорошие деньги.
- А Большой театр хорошие деньги
платит?
- Хорошие, хорошие.
- После "Леди Макбет" у вас есть
иные оперные планы?
- Никаких! В ближайшее время я ничего
не буду ставить. Мне надо в БДТ. Да и
знай я, что стану главным режиссером
БДТ, я отступился бы от этой затеи.
Просто этот контракт я подписал
полтора года назад и уже никак не мог
отказаться. А сейчас минимум на два
года я собираюсь объявить мораторий на
работу в опере. Займусь исключительно
БДТ. Очень многое надо успеть сделать.
- В Большом драматическом театре вас
ревнуют к работе "на стороне"?
- Я заметил, что они больше ревнуют,
когда я в Тбилиси уезжаю. Несколько раз,
когда я произносил "у нас". Тут же
требовалось уточнение, где в Тбилиси
или Петербурге.
- По прошествии некоторого времени
вы не жалеете, что согласились
возглавить БДТ?
- БДТ - это моя любовь и слабость. Но я
тринадцать лет не соглашался его
возглавить. Но еще не прошло достаточно
времени, чтобы пожалеть об этом. Пока
надо приступить к осуществлению того,
что я задумал. Я подписал контракт на
два сезона. Думаю, что за полтора года
можно сделать очень многое. Если же
ничего не получится, тогда буду жалеть.
Я понимаю, что на месте ничего не
стоит. И надо постараться не отставать
от жизни. Но столько гениального было в
русском театре. Сейчас же мы пытаемся,
все делать так, как на Западе. А они нам
завидовали. Сегодня репертуарный театр
на грани вымирания. Понятие театра-дома
под угрозой. Здесь тоже, конечно, есть
свои минусы. Из дома родственников
выгонять всегда очень трудно. Но я не
хочу потерять то, что было ценно.
- Но у каждого времени свои законы...
- Это понятно. Но только и слышишь от
артистов: я не могу репетировать, у меня
съемки или антрепризный спектакль.
Подтекст: вы разве мне столько платите,
чтобы я на сторону не ходил? Всем
хочется хорошо жить. Но почему личные
потребности становятся помехой общему
делу. Однако таких проблем никогда не
возникает с Олегом Басилашвили,
Кириллом Лавровым или Алисой Фрейндлих?
А бегают те, кто из "второго эшелона".
Они как попрыгуньи. Но лето красное
пропело. Оглянуться не успела... И все
они вернутся домой. Я в это верю. Вот мы
говорим, демократия альтернатива
диктатуре. Мне нравится определение
Товстоногова: "Театр - это
добровольная диктатура". Талант и
удача расставляют людей по "ранжиру".
- Что вы в актерах цените выше:
талант или профессионализм?
- Я так не делю. Одного без другого не
бывает. Что это такое? Человек
талантлив, но он ставит плохие
спектакли? Профессионализм - это
средство реализации таланта. Вот очень
часто смотришь спектакль, человек
одаренный - ремесла не знает. И, что это,
деточка, брак или калека...
- А вы себе не берете режиссеров-стажеров?
- Нет. Я же не буду их сам для себя
набирать. Если хотят, пусть приходят.
Вот в Тбилиси у меня есть такая группа
аспирантов из четырех человек. Сейчас,
к сожалению, в Тбилиси одномоментно три
ведущих театра закрыты на
реконструкцию.
- Где вы сейчас больше времени
проводите?
- Боюсь, что сейчас придется в
Петербурге. А раньше получалось
пятьдесят на пятьдесят, между Тбилиси и
Петербургом.
- А российскую визу вы надолго
получили?
- Нет. На три месяца. Поэтому 14 декабря
я должен буду непременно покинуть
Россию. Но прежде в России мне дадут
приглашение, которое я должен буду
доставить в Тбилиси, где мне оформят
визу. И только потом я смогу вернуться.
Раньше мне всегда делали годовую визу.
Но нынешним летом вроде бы президенты
двух стран договорились о смягчении
визового режима. И мне сказали, что,
если нужно, я визу смогу продлить прямо
в посольстве, не возвращаясь в Тбилиси.
Но после Беслана ситуация усугубилась.
И я остался без визы.
- А вас оскорбляет то, что в Россию вы
должны ездить по визе?
- Удивляет. Особенно, когда узнаешь,
сколько террористов смогли
преспокойно добраться до центра Москвы.
И зачем это надо?
- Вас не обременяет то, что волей-неволей
художник должен взаимодействовать с
властью и тем самым превращаться в
элемент или даже инструмент
политических игр?
- Но в советские времена, мне кажется,
власти были больше заинтересованы в
искусстве и уделяли ему больше
внимания, чем ныне. И не только в Грузии,
но и во всем мире. Какая власть как этим
пользовалась, это уже другой вопрос. Но
я избалованный режиссер. И в драме, и в
опере я всегда ставил только то, что
хотел. Даже невзирая на советскую эпоху.
Я помню очень многих людей, которые мне
помогали. И поэтому, когда сегодня
поносят советское время, нутро мое
этому сопротивляется. Сейчас такой
поддержки я уже не ощущаю. Наверное, я
постарел и не исключено, что просто
перестал быть интересным.
Недавно один мой товарищ упрекнул
меня в том, что при мне нельзя ругать
Шеварднадзе. Но не в этом дело. Ругать
можно кого угодно, начиная с меня. Дело
в другом. Он нам позволял в театре
делать такие вещи, которые нигде больше
в Союзе не допускались. Поэтому мы до
гроба будем ему благодарны. Политика
меня минимально касается. Я не знаю, за
что ему мстят. Да. после исчезновения
Союза мы плохо жили, но в советские
времена, куда бы мы ни приезжали на
гастроли, первый вопрос ко мне, к Стуруа:
"Ребята, у вас нет Советской власти?
Кто вам позволяет это ставить?". А он
нам всегда говорил: "Не бойтесь!". А
однажды как-то заметил: "Мне кажется,
надо с ходу зрителя выбивать из кресла".
Он не призывал делать антисоветчину. Он
призывал ставить честно. Хотя, не знаю...
Конечно, у меня нет гарантий, что это
все не специально было поставлено.
Сначала спектакль нам закрывают, а
потом приходит он и дает нам зеленый
свет.
- В своей собственной жизни вы часто
продумываете свои поступки, как
режиссерские ходы?
- Я давно понял, сколько ни продумывай,
все равно все случится по-другому.
Никогда не могу угадать развития
событий. Как не могу определить, пойдет
зритель на этот спектакль или нет. Нет у
меня этого дара - предвидения. |
