Материалы о спектакле

Газета, 26 апреля 2002 года

Ольга Гердт

Большой накормил восточной сладостью

В репертуар вернули "Легенду о любви"

По-хорошему спектакль следовало возобновить год назад – к сорокалетней годовщине «Легенды о любви». И не в Большом театре, где он шел с 1965 по 1998 год, а в Мариинском, где и была впервые в 1961 году поставлена «Легенда». Тогда спектакль можно было бы сравнить с другой «восточной сладостью» мариинской сцены – балетом «Бахчисарайский фонтан». Чтобы понять, наконец, по контрасту, за что же современники так полюбили «Легенду».

Спектакль этот и впрямь этапный, поворотный и переломный. Во-первых, персонажи стилизованной под Восток балетной драмы впервые заговорили на одном языке. Не то что раньше, когда главные герои изъяснялись на языке классического танца, а сопутствующие (представители различных этносов, танцевавшие на балах для тонуса и колорита) – на языке характерного. На всех - от царственных сестер, Мехмене Бану и Ширин, до последнего простолюдина – Григорович честно, по-большевистски, поделил одну лексику, имитирующую загибы и завитушки арабской вязи. Без претензий на историзм он открывал «Восток», как ожившую книжную иллюстрацию, цитируя не характеры, но маски народной драмы. Персонажи драмы Назыма Хикмета появлялись из театральной ширмы, установленной художником Симоном Вирсаладзе на сцене. Четырем главным героям – царице Мехмене Бану, принцессе Ширин, Визирю и Ферхаду, придворному художнику, аккомпанировала своя свита. Чем она больше, чем многояруснее – тем сильнее герой, тем больше у него власти. Больше – у царицы и Визиря. В первом действии, в сцене шествия, придворные и воины выходят на сцену так долго, что кажутся нескончаемыми, как хвост змеи. Во втором, в сцене погони, как удав вокруг жертвы, сужают кольца захвата вокруг любовников-беглецов. В третьем – образуют многофигурные каскады у подножия скалы, которую обречен рубить, добывая воду, Ферхад.

Через сорок лет понятно, что именно это лобовое, наивное, плакатное противопоставление хрупкого дуэта любовников-изгнанников и преследующих их «властных структур» (Зло у Григоровича всегда выглядит привлекательнее, эффектнее и эротичнее, чем Добро) восхищало публику не меньше, чем любовные дуэты, впервые без стеснения транслировавшие приторную восточную эротику через силовую акробатику. Но понятно и другое: если не просто сильных, а разных и мощных исполнителей для четверки главных героев нет в театре, - некому определять и держать силовое поле спектакля. Оно попросту атрофируется. Во-вторых, если не уяснить, что физический идеал шестидесятых, физическую культуру того времени невозможно ни законсервировать, ни чисто механически перенести в 2002-ой год, - восстанавливать 'Легенду' бессмысленно. В шестидесятых-семидесятых, чтобы порушить культ балерины-небожительницы, достаточно было накинуть на женщину востока вуаль, одеть в спортивное трико, и заставить растянуться на шпагате.

Сегодняшним артисткам этого мало. «Красавицами, комсомолками и спортсменками» одновременно они себя не чувствуют. А трагедии раздвоенности, питавшие Григоровича и целое поколение царственных, но обреченных жертвовать красотой ( как Мехмене ради Ширин), балерин – вовсе неведомы. Надежда Грачева (Мехмене Бану) добросовестно транслирует чувства и переживания своей героини. Но не опыт облаченного в паранжу поколения. Другое время, другая телесная культура, другое соотношение дозволенного и недозволенного – отменяют те маленькие революции, которые превращали гимнастические достижения балерин прошлых лет – в эротические откровения. Поэтому, сколько ни «щелкает» в воздухе, как ножницами, длинными красивыми ногами Анна Антоничева (Ширин) – слаще ни становится.

Донести вкус прежней «Легенды» сумел наверное только Николай Цискаридзе. Его Ферхад - напористый, стремительный, собрал и структурировал рассыпавшийся на фрагменты спектакль. Правда, скорее вокруг самого себя. Публика реагировала на выходы героя фанатичным ревом. Впрочем, благосклонна была не только к Цискаридзе, но и ко всем участникам возобновления. Потому, наверное, что балетные фанаты – особая каста. Они не любят перемен и движению вперед предпочитают домашнюю радость сличения – бесконечных копий с первоисточником. Они предпочтут ворчать, что «раньше было лучше», но ни за что не согласятся навсегда расстаться с почившей 'легендой'.

Балет, безусловно, доставил им это маленькое удовольствие: как почувствовать вкус халвы, сто раз повторив волшебное слово. Особого почета удостоился герой праздника – Юрий Григорович, который в антракте попытался было проникнуть в зал незамеченным, но вынужден был ретироваться от рванувшей навстречу клаки, как его Ферхад, скрывавшийся от погони дворцовой свиты. Слава догнала маэстро на финальных аплодисментах. Дело сделано. Руководству Большого театра теперь остается решить: что сделать, чтобы возобновление лучшего спектакля Григоровича-Вирсаладзе не выглядело как формальный реверанс балетной истории.