|
И Макбет, и ведьмы в постановке
Эймунтаса Някрошюса как неживые
Фото Михаила Гутермана
Джузеппе Верди
Макбет
Опера в 4 действиях
Либретто Франческо Пьяве
пресса о спектакле
|
|
Коммерсант, 10 октября 2003 года
Мрак по расчету
"Макбет" Верди в Большом
театре
На Новой сцене Большого прошла
первая премьера сезона: опера Джузеппе
Верди "Макбет", арендованная
копродукция флорентийского Teatro Communale и
палермского Teatro Massimo, впервые
представленная буквально только что на
фестивале Maggio Musicale Fiorentino. Праздник
пришел не только на улицу меломанов, но
и на улицу театралов, поскольку в роли
оперного режиссера на сей раз
дебютировал Эймунтас Някрошюс. Но
СЕРГЕЮ ХОДНЕВУ "Макбет"
праздником не показался.
"На сцене чрезвычайно темно"
– эта ремарка Верди, относящаяся к
знаменитой сцене сомнамбулизма леди
Макбет, характер вдохновения режиссера
Някрошюса при работе над "Макбетом"
передает с исчерпывающей полнотой. Так
же как и характер вдохновения
Някрошюса-младшего, Мариуса,
занимавшегося художественным
оформлением постановки. Черные сукна. В
заднике периодически открывается – то
уже, то шире – кривая щель,
окрашивающаяся то в закатные, то
землисто-лунные тона. Когда в первой
сцене среди всего этого появляются (полуприкрытые
вдобавок черным занавесом) ведьмы, с
маниакальной сосредоточенностью
сучащие какую-то бесконечную черную
тряпицу, веет от этой картины прямо-таки
арктической стужей, несмотря на почти
опереточную веселость, с которой
кознедейки делятся планами и успехами.
Так и далее – мрачный и лаконичный
орнамент, в котором нет-нет да и
просматриваются действительно
средневековые (по духу, не по букве)
детали. Ведьмы демонстрируют Банко
полагающиеся бороды, выгнувшись назад,
будто Саломея на готическом рельефе, и
свесив книзу волосы (чем, мол, не борода).
Король Дункан – безмолвное видение, в
золоченой статуарности которого сразу
читается какая-то мертвенность. Да и
вся сценография в целом держится на
деревянном "пригорке",
вспучившемся на большей части сцены –
то ли знак обиталища ведьм, "пузырей
земли", то ли просто наивно-символическое
изображение тверди земной в духе
древней космографии.
Сказать, что орнамент этот сух, скуп и
линеарен,– значит сказать довольно
мало, хотя иногда его невеселые линии
смотрятся на редкость изломанными.
Например, Бирнамский лес, который по
либретто где-то там как-то там двинулся
с места, у господина Някрошюса
двигается прямо на сцене – силами все
того же миманса, с серьезным видом вяло
пляшущего какую-то летку-енку. А
предсмертные минуты Банко
сопровождаются корчами группы в черных
трико (похожи на ниндзя, что, возможно,
отсылает к ролям наемных убийц), так и
эдак треплющих падучие деревца,
которыми на сей раз усажен деревянный
"пригорок".
Во всех этих причудах, как ни странно,
совсем мало места остается опере. Нет, с
ней все в порядке, насколько это может
быть. Просто при этом она кажется всего
лишь сопровождением чего-то большего,
что заложено в происходящее на сцене.
Поначалу даже непонятно, как такое
возможно. Неплохие исполнители – пара
главных героев, Макбет (Владимир
Редькин) и его супруга (Елена Зеленская),
несмотря на некоторую застенчивость,
которую их пение поначалу выдавало,
сделали все, чего от них требовала
партитура. Но этим и ограничились – да,
партии непростые и требовательные (особенно
это касается леди Макбет), но трудно
описывать деятельность на сцене этих
двух певцов иначе, чем словами "исполняли
партии". Именно исполняли, даже не
пытаясь туда добавить хоть чего-то
своего, плюс, конечно, скупость
някрошюсовской режиссуры, которая была
явно неспособна их воспламенить. Из
второстепенных персонажей неожиданно
сильным оказалось исполнение Максима
Пастера (Макдуф), которому таки удалось
протащить в безрадостную атмосферу
оперы джентльменский набор
вердиевского тенора, показав и по-настоящему
драматический вокал, и какую-никакую
сценическую убедительность. Остальные
– и Вадим Лынковский (Банко) и Марат
Галиахметов (Малькольм, которому,
правда сказать, досталась партия
вообще в несколько тактов) – свое
отпели как-то по-ученически и, по-видимому,
с единственной мотивацией "вроде бы
так полагается". И даже оркестр под
управлением видного итальянца
Марчелло Панни при всей колоритности и
слаженности звучал почти так же
отвлеченно, как оркестр за сценой,
периодически дающий о себе знать по
ходу оперы.
Что в исходных данных? Пьеса, которую
принято по заслугам клеймить званием
"приговор ренессансному
индивидуализму", которая, наподобие
лучших трагедий Марло,
сосредотачивается на том, чтобы
поужаснее обрисовать картину мира, в
котором все скверно: и "век вывихнул
сустав", и "распалась цепь времен",
и беспредельное самоутверждение, в
результате оборачивающееся только
горой трупов. Что в результате? Музыка
Верди, занимательная, поэтичная,
красочная, человечная. И спектакль, где
все эти самоутверждающиеся
индивидуумы превращаются в марионеток,
с готовностью и почти бесстрастно
плетущихся по расчетливо проложенным
тропинкам рока. Чего же тут требовать
особенного блеска от певцов? Это ведь
не зрелище, не аристотелевский
катарсис; просто ритуал, неприглядный,
мрачный и эфемерный, как пузыри на
болоте.
[ предыдущая ] [ вверх ] [ дальше ]
|
