|
Петр Ильич Чайковский
Мазепа
Опера в 3 действиях
Либретто П.Буренина по поэме А.С.Пушкина
"Полтава
Пресса о
спектакле
|
|
Известия, 4 февраля 2004 года
Екатерина Бирюкова
Уже нет березок, но еще есть сарафаны
"Мазепа" Роберта Стуруа в
Большом театре
В Большом театре состоялась
вторая оперная премьера сезона. Ею
стала опера Чайковского "Мазепа" -
сочинение довольно популярное и
имевшее на главной сцене страны
насыщенную постановочную историю.
Последний раз "Мазепу" здесь делал
в 1986 году кинорежиссер Сергей
Бондарчук. Главным козырем нового
спектакля тоже стала фигура
постановщика - именитого грузинского
классика Роберта Стуруа .
В оперных премьерах Большого театра
последнего времени замечена четкая
закономерность: один раз - нормально,
один раз - провал. За последний год,
например, яркими неудачами стали "Снегурочка"
и "Руслан и Людмила", между
которыми аккуратненько расположились
цивилизованные "Турандот", "Похождения
повесы" и "Макбет". Так что в
этом ряду работа Стуруа, следующая как
раз за "Макбетом" Някрошюса,
попадает в группу неудачников. Но есть
и другой счет. Это постановки золотой
русской классики, за которые с полным
на то правом и безо всякого успеха
время от времени принимается Большой.
Эту классику, труднее всего
вырывающуюся из-под власти большого
советского стиля, здесь пытаются
модернизировать, но получается гораздо
хуже, чем раньше. Дело началось "Хованщиной"
Александрова и продолжилось "Снегурочкой"
и "Русланом". И, надо признать, что
в этой печальной череде мучительных и
бесцельных экспериментов "Мазепа",
которым Стуруа пополнил внушительный
список своих оперных работ, выглядит
самым приемлемым продуктом. Возможно
потому, что никакого эксперимента в нем
нет.
"Мазепа" - добротный компромиссный
спектакль. В нем уже нет березок, но еще
есть сарафаны. Впрочем, сарафаны, да и
остальная одежда - хитрая, не
петровского времени и вообще не пойми
какого. В ней чудятся то эпоха
Чайковского, то времена первых
колхозов, то условный тоталитарный
режим, обязательными спутниками
которого являются длинные черные
кожаные пальто и грязные обмотки на
угнетенном народе. Эта стилистическая
пестрота остается загадкой без ответа,
поскольку речь идет о вещах, которые
можно бы было показать и в традиционных
для этой оперы нарядах. Никаких
особенных новостей про героев Стуруа
не сообщает. Мазепа - самоуверен,
Кочубей - жалок, его жена Любовь -
властна, воздыхатель Марии Андрей -
мстителен, а сама Мария - просто милая,
несчастная девушка.
Семейную трагедию этих в общем-то
неплохих людей, которая доходчиво
получилась у Стуруа, он зачем-то
попытался объяснить социально-политическими
условиями - везде, где только можно,
пожирней и почерней намазав образ
амбициозного украинского гетмана.
Легко, конечно, придраться к тому, что
эта модная тема вышла у него водянисто,
но, положа руку на сердце, режиссерская
работа - все равно самое живое, что есть
в спектакле. Это особенно понимаешь,
когда сцена, например, во время
разыгравшейся в оркестре Полтавской
битвы пустеет, и публику развлекают
только музыкой и картинкой.
Картинка, сделанная давним соратником
Стуруа сценографом Георгием Алекси-Месхишвили
(он автор и декораций, и костюмов), - не
хороша и не плоха. Она элегантна,
лаконична, не имеет ничего общего с
соцреализмом, напротив, это сплошная
абстракция, состоящая из сильно
увеличенных исторических документов,
сквозь прорези которых зияет ярко-синий
задник. Иногда на эту декорацию
проецируется чей-то огромный глаз (возможно,
Божий), в другой раз в ее проломах
обнаруживаются сказочные золотые
фигуры (возможно, стражи рая), а в финале
она просто разваливается на несколько
частей, ничего по большому счету не
меняя. Ловишь себя на мысли, что этот
холодный, мастеровитый дизайн можно бы
было применить в любом другом
спектакле, а также в оформлении какого-нибудь
кафе или бутика.
Безусловно, радует хор, а также приток
новых вокальных сил на основную сцену
театра. Но сильных впечатлений от
солистов явно не хватает. Из певцов,
которых на двух премьерных показах
набралось полтора состава, крепче всех
выглядят оба Андрея (Михаил Губский и
Максим Пастер) и Мазепа (его поет
приглашенный на эту роль бывший солист
Мариинки, а в последние годы мировой
гастролер Валерий Алексеев). У Марии в
исполнении подающей хорошие надежды
Лолитты Семениной - красивый голос, но
плохая дикция. У Татьяны Горбуновой в
партии Любови - голос еще красивее, но,
похоже, не для этой партии. Из двух
Кочубеев (Вадим Лынковский и Александр
Науменко) удачнее первый, хотя удача
тут прежде всего актерская.
Что же касается общего музыкального
руководства, осуществляемого
питерским маэстро Александром Титовым
(его дебютом в Большом театре был
прошлогодний "Повеса"
Стравинского), и игры оркестра в
частности, то тут претензий еще больше.
Титова приходится упрекать хоть и не в
холодности, но в сонливости и
отсутствии всякого динамизма, плохо
компенсируемого редкими и резкими
вспышками бравурности. Особенно тяжело
это сказывается на самых красивых
сценах из второго действия, где череда
объяснений Марии - сначала с Мазепой,
потом с матерью - обнаруживает
фирменный драматизм Чайковского. В
народных сценах оркестр звучит удачнее,
хотя ощущение, что партитура "Мазепы"
достойна гораздо более тонкого и
пылкого прочтения, не покидает на
протяжении всей оперы. И это совсем
грустно. Ведь всего несколько лет назад
на этой самой сцене Светланов играл "Псковитянку",
демонстрируя уровень исполнения
русской оперной музыки. А теперь, если и
есть надежды на то, что постановочные
блуждания с нашей классикой закончатся
чем-то вразумительным (в конце концов,
уже есть мариинские примеры - "Китеж"
Чернякова, "Пиковая дама" Галибина,
"Чародейка" Паунтни), то в
дирижерской сфере даже непонятно, на
кого эти надежды возлагать.
[ предыдущая ] [ вверх ] [ следующая ]
|
