|
Еле намеченный у Пушкина казак Андрей (Михаил
Губский) в опере превращен в одного из
главных персонажей
Фото Юрия Мартьянова
Петр Ильич Чайковский
Мазепа
Опера в 3 действиях
Либретто П.Буренина по поэме А.С.Пушкина
"Полтава
Пресса о
спектакле
|
|
Коммерсант, 2 февраля 2004 года
Гетману свечка
"Мазепа" в Большом театре
Большой театр показал
премьеру оперы Чайковского "Мазепа"
в постановке Роберта Стуруа. Если не
вдаваться в подробности, впечатление
от нынешней постановки можно свести к
немногим определениям: добротный
оперный "большой стиль", довольно
современный и более или менее
европейский. В подробности тем не менее
вдается СЕРГЕЙ ХОДНЕВ.
Сначала, как только в оркестре
иссякают украинизированные красивости
вступления и поднимается занавес, на
зрителя буквально обрушивается
историческая фактура. Правда, не совсем
в том виде, в каком ее ожидаешь. Задник
– гигантский лист бумаги с ровными
польскоязычными строками старинного
каллиграфического почерка. Фрагменты,
оказывается, подлинных писем Мазепы. В
заднике периодически открываются
невидимые двери, через которые герои
выходят из зазадниковой синей пустоты
на сцену. На переднем плане время от
времени свешиваются в разных
диспозициях два клинообразных
полотнища – опять с увеличенными
подлинными фрагментами, только на сей
раз не Мазепиных писем, а старинных
карт Украины. И все: строго говоря,
общий абрис сценографии этим
ограничивается. Почти ограничивается.
Ведь есть еще три клина спелой пшеницы,
украшающие сцену в первом акте, и та же
пшеница, только почерневшая и
дымящаяся, в последнем действии. Да
гигантский пыточный станок во втором
действии. Все остальное, что впечатляет
в этом тонко сделанном, но
действительно очень величавом
спектакле,– поставленный свет (Дамир
Исмагилов) и детали, придуманные
художником Георгием Алекси-Месхишвили
и самим режиссером. Честно говоря, ко
всему набору деталей и деталек не сразу
проникаешься доверием. Сцена "Мазепа
в доме Кочубея" поначалу вовсе
кажется перенесенной в реалии отнюдь
не гетманской, а колхозной Украины.
Седоусый Кочубей в чесучовом костюме и
расшитой косоворотке. Мазепа в какой-то
странной тужурке. "Сердюки",
солдаты гетмана, разодетые в черные
кожаные пальто. Наивно-колоритные
хлопцы и дивчины хора.
Доверие к режиссерской трактовке
истории гетмана-предателя, пожалуй,
начинается с того, что начинаешь
отмечать про себя тихий и ненавязчивый
символизм вещей, который как бы
подкрепляет и одновременно на свой лад
декорирует довольно лапидарную
структуру оперы. Вот только один
маленький пример – свечки. Появление
горящих свечей на сцене, кажется, уже
настолько скомпрометированный и
ровным счетом ничего не сообщающий ход,
что в настойчивом изобилии свечей в "Мазепе"
с самого начала мерещился даже какой-то
вызов. Опера начинается с того, что хор
девушек выходит со своей песней про
венок, держа в руках крохотные свечки –
видимо, типа плавающих. Во втором акте,
в сцене допроса Кочубея, свечи
смотрятся уже чуть более
представительно; знаменитое "Тиха
украинская ночь" Мазепы
сопровождается уже явным изобилием
свечей повыше и поярче, причем в
шандалах. А в финале, когда Мария
баюкает убитого Андрея, из тьмы выходят
те же девушки, которые пели про венок, и
молча становятся полукругом – и снова
у них в руках совсем крохотные огоньки.
Пика эта тихая игра внутри игры
достигает в сцене казни Кочубея и Искры
(обыкновенно самой эффектной в "Мазепе"):
начинается она довольно традиционно,
но в кульминационный момент осужденных
уводят казнить за сцену, а на публике
остается только пьяный казак, с
макабрическим шутовством имитирующий
обезглавливание двух баб из толпы. О
том, как решен в этой постановке "симфонический
антракт" "Полтавский бой",
предваряющий третий акт, даже не очень
хочется рассказывать в подробностях.
Не потому, что неинтересно
рассказывать; а просто потому, что это
был бы, что называется, "спойлер":
право, несколько минут яркого
сцендейства, в котором принимают
участие только декорации и световые
эффекты, стоят того, чтобы увидеть и
оценить их самостоятельно.
Особенно приятно, что сколько бы
всякого рода раздумий не провоцировали
сценография и режиссура, эти последние
совершенно не вступали в противоречие
с самой музыкой оперы (кстати,
исполнявшейся в новой редакции
Александра Титова, который и
дирижировал на премьере). Правда,
ситуация с исполнителями и сама по себе
отнюдь не лишена противоречий. Лучшее,
что есть в первом составе,– сам Мазепа,
Валерий Алексеев, певший так чисто, так
обаятельно, так энергично и с такой
молодцеватой уместностью актерских
ухваток, что странно было каждое
напоминание о том, что он старец. Все
остальные значительно отстают. По-своему
хорош был Михаил Губский (Андрей), хотя
визгливость его верхних нот изрядно
попортила все дуэты с Марией. Сама
Мария – Лолитта Семенина – выглядела
особенно неубедительно, и это, увы, вина
не только бесталанного либреттиста, но
и вокальных способностей певицы,
исполнявшей партию на редкость вяло, то
и дело неожиданно понижая голос и "прячась"
за оркестровые forte. В том же духе
держался и Вадим Лынковский (Кочубей),
глухой бас которого в первой картине
составлял неприятный контраст
звонкому баритону Валерия Алексеева. К
тому же большую часть партии
исполнитель вывел действительно по-старчески
робко и неуклюже и только чудную
молитву перед казнью спел, наконец,
уверенно, безупречно и с полным успехом.
То, что у Роберта Стуруа получилось,
это, конечно, не та "костюмная"
историческая опера, какой "Мазепа"
смотрелся в предыдущих постановках
Большого. Но и не холодно-насильственная
модернизация, производящая
малоаппетитное впечатление
гальванизации окоченевшего трупа.
Скорее, то, что этому режиссеру и впрямь
более привычно: шекспировская драма,
сплав историчности нравственного
конфликта и вневременных этических
максим. Может быть, даже не Шекспир, а
Кристофер Марло; слишком уж сложно
персонажам получившегося действа
раздать однозначные ярлыки, по-романтически
четко и скучно обозначив, кто злодей, а
кто мученик.
[ предыдущая ] [ вверх ] [ следующая ]
|
