Материалы по теме:
Татьяна Кузнецова. Ролан
Пети: Маяковского я вам не предлагаю.
Французский хореограф ищет русскую
тему. (Коммерсант, 17.05.2002). |
|
Газета, 17 мая 2002 года
Ольга Гердт
Ролан Пети: "Я ушел и оставил их в
глубоком раздумье"
Выдающийся французский
хореограф Ролан Пети на три дня приехал
в Большой театр - обсудить с
руководством возможность следующей
постановки. С Роланом Пети встретилась
корреспондент "ГАЗЕТЫ".
- Господин Акимов уже полгода ведет
с вами переговоры. Вы определились с
названием?
- Мне кажется, об этом должно сказать
руководство Большого. Я сделал
несколько предложений Иксанову и
Акимову, и теперь они уже будут
выбирать. Они хотят что-то новое,
особенное, и на русскую тему. Мне это
нравится, но на сегодняшний день у меня
нет особых идей. Поэтому я предложил
пока перенести какой-нибудь готовый
балет. Предложил несколько названий:
"Кармен", "Собор Парижской
богоматери", балет про Анну Павлову...
В общем, я ушел, а они остались в
глубоком раздумье.
- Предложение поставить
лермонтовский "Маскарад" вас не
заинтересовало?
- Мы говорили об этом, но "Маскарад"
я как раз и не читал. Я немножко боюсь -
там все на балу происходит. Не хочу
повторять "Пиковую даму".
- Всех удивил ваш выбор - Илзе Лиепа
на роль старухи. Как вы угадали?
- Когда я впервые увидел Илзе, она
показалась мне очень манерной. Такая
кинозвезда. Мне это очень не
понравилось, я такое не люблю. И я
подумал: раз она вся из себя такая
звезда, Германн должен выйти на сцену и
сделать так (показывает, как Германн
подсекает Старуху). Когда они чуть ли
не боксируют на сцене, это ломает ее,
всю ее "деланность". Потрясающе
получилось!
- То есть была бы другая балерина - и
получился бы другой дуэт с другой
хореографией?
- Сейчас это уже останется именно так.
Характер Илзе уже вошел в "Пиковую
даму". Всех, кто будет танцевать
после, будут спрашивать: "А вы видели,
как Илзе это делала?"
- Балет "Юноша и смерть" вы
подарили Николаю Цискаридзе, а кто
будет танцевать женскую роль?
- В "Юноше и смерти" для меня
всегда самой главной была мужская роль.
И первая исполнительница роли девушки
не была очень сильной. Это сейчас ее
танцуют балерины - с красивыми ногами,
красивыми ступнями. Тогда это было не
важно. Конечно, я спрошу Николая - с кем
он хочет танцевать. Он ведь на меня тоже
влияет, у него очень хороший вкус. Все,
что он говорит, логично, умно
образованно. Он понимает и знает все, о
чем я говорю. Немного таких танцовщиков
в мире. Что-то ведьминское в нем есть.
- После дебюта в декабре на сцене Opera
de Paris Николай Цискаридзе очень
изменился. Как вы думаете, почему?
- Он понял, что у него может быть успех
независимо от Большого театра. Но мне
кажется, когда я делал с ним "Пиковую
даму", он уже начал меняться. Когда я
впервые увидел Колю, он делал так (показывает,
как ходит кукла Суок в фильме "Три
толстяка"). Я сказал: "Коля, что
ты делаешь? Ты не можешь просто пройти,
вот так (расслабляет плечи и идет, как
кошка)?" Он не мог! Я увидел его на
премьере: думаю, ну ладно, ничего. А
сейчас - это серьезный прогресс. Он
нашел свой характер. Сначала его
Германн был слишком утрированный,
фатальный, сейчас у него есть
внутренняя жизнь.
- Если все-таки вы решите поставить
оригинальную вещь в Большом, что будет
важнее - найти тему или танцовщика?
- Конечно, тему. А танцовщики есть.
Например, Светлана Лунькина - она
потрясающая. Когда я ее вижу, у меня
сердце сразу подпрыгивает, сразу
хочется с ней работать, работать!
- У вас никогда не было искушения
поставить балет о своей жизни?
- Да нет, никогда не хотел. Это пусть
другие потом про меня ставят. Потом там
же конец нужен какой-то в этом балете?
Как его представить-то? Что, как Пушкин,
на дуэли? Я же не знаю, как я закончу. Ну,
когда я уже двигаться не смогу, тогда
можно такой сделать конец: раз - и из
окна выпрыгнуть. Когда уже от всех
закроешься и выходить не сможешь. Мой
друг Луи Арагон - в молодости он много
фотографировался, был очень красивый, а
потом стал стареть, впал в меланхолию и,
когда его фотографировали, делал вот
так (берет тарелку и закрывает лицо).
В конце жизни все фотографии Арагона
были такими.
- Вы нашли бы способ, рассказывая о
своей биографии, так же остроумно "закрыться"...
- В следующем году я буду ставить
спектакль в Париже. Выйду на сцену,
расскажу свою жизнь, о людях, с которыми
работал, - о Кокто, Пикассо, Чарли
Чаплине, Орсоне Уэллсе. Я буду
рассказывать, а танцовщики - танцевать
эти истории. А в конце я выйду. Могу я
минуты три потанцевать? Буду просто
ножки переставлять (показывает, как).
Надеюсь, что через год я еще так смогу.
- Так спектакль о вашей жизни будет
или вы фантазируете?
- Нет, сделаю, сделаю. В Балете Шайо в
Париже. Это просто здорово - рассказать
судьбу артиста, который работал с
другими артистами. Например, Фред Астер
- я десять месяцев с ним работал в кино.
Кто еще сегодня может рассказать, как
работал с Астером? Все же умерли. Мне
было тридцать лет, когда мы встретились,
- я уже сделал много балетов, я же с
семнадцати лет ставил. И как это было?
Сейчас покажу. Фред говорил: "Дорогой
Ролан, если я сделаю вот так, а теперь
вот так, а так вот, что ты об этом
думаешь?" Я за ним следить не успевал!
Говорю: "Да все, что хотите. А еще раз
нельзя показать?" Я же хореограф - я
всему учился благодаря случаю. А Фред
Астер - потрясающий случай, он мне очень
много дал. Через восемь дней я сказал
ему: "По-моему, мы оба ошиблись. Я вам
совершенно не нужен. Вы все можете и без
меня. Вы и так уже много сделали". И он
ответил: "Господин Пети, оставайтесь,
вы мне нужны, я вам доверяю". Он
растопил мое сердце.
- Мне кажется, когда вы будете
рассказывать свою жизнь, вы не
ограничитесь конферансом. Вы же
обязательно будете все показывать.
- Нет, как Фред Астер, я, конечно, не
смогу. Да и никто не сможет. Если бы меня
попросили назвать самых великих
танцовщиков, которых я видел в жизни, я
назвал бы Астера и Барышникова. Не могу
объяснить, почему - дело не в технике, а
просто они оба какое-то чудо.
- Вы поддерживаете отношения с
Барышниковым?
- Нет. Когда я увидел то, что он сейчас
делает, мне не понравилось. Это даже не
модерн, не dance contemporain, это... какие-то
мелочи. Он, который танцевал как бог! Да
забудем даже технику - он был Актер,
такой талант, и делает теперь какие-то
маленькие штучки. Мне было грустно. Я
был на его спектакле, он открыл дверь в
мою ложу, всех выгнал оттуда и спросил
по-английски: "Тебе это не нравится?"
Я говорю: "Точно".
- Вы поэтому не общаетесь?
- Нет, дело не в этом. Я восхищаюсь им
как артистом, но человеческого
контакта у нас никогда не было. С
Нуреевым совсем другие были отношения -
живые, мы играли, баловались... Какие
истории с нами происходили! В Ковент-Гардене
я ставил "Потерянный рай" для
Марго Фонтейн и Рудольфа Нуреева. А
перед этим попал в серьезную
катастрофу и не хотел водить машину.
Так вот, Рудольф - у него была маленькая
машинка, денег у него тогда было мало, -
каждое утро на этой машинке заезжал за
мной и привозил меня на репетицию.
Потом увозил домой. Потом заезжал,
привозил на ужин и - снова домой.
Полтора месяца он так себя вел. Никто из
танцовщиков, которых я знал, так ко мне
не относился. Перед его смертью мы
часто созванивались - очень дружили.
Зизи Жаннер, он и я. За пятнадцать дней
до его смерти мы встретились. Он
специально вышел из госпиталя, чтобы с
нами поужинать, а потом вернулся. Это
было как семейный ужин. Он как будто
прощался с нами. Когда BBC снимал фильм
про Зизи и Нуреева (фильм "Зизи, я
тебя люблю"), я не мог даже говорить
о нем. У меня ком в горле стоял. Вы не
видели фильм? Надо копий наделать,
распространить.
- Вы суеверны? Допустим, вам очень
повезло и вы сделали хороший спектакль.
Вы говорите себе: все, стоп, второй раз
мне в этом же месте с этими же людьми
так уже не повезет?
- Нет, никогда так не говорю. Я иду
своим путем. И люди, которые мне
встречаются, - это очень важно. Если я
работаю с теми, кого люблю. Знаете, в
какой-то момент, лет в тридцать, я вдруг
испугался делать новый балет. Я начал
бояться каждые два года. А однажды
проснулся и спросил себя: "Какие твои
функции в жизни? Балеты делать. Ну и
делай. Хватит бояться". В Токио
недавно директор балетной труппы
спросил меня, какой я хочу поставить
спектакль. А у меня был журнал под
мышкой. Я его раскрыл на развороте - там
статья к столетию Дюка Эллингтона. Вот,
говорю, о нем и буду делать.
- А не хотите этот спектакль
поставить в Большом? Или не можете?
- Как это не могу? Я все могу. Я, правда,
только что японцам его сделал. Нехорошо
будет сразу его отобрать. Но мне
нравится эта идея. Илзе, наверное, там
могла бы танцевать...
|
