|
Н.Грачева и А.Уваров в сцене из
спектакля
Фото Игоря Захаркина
Фото Игоря Захаркина
Александр Глазунов
Раймонда
Балет в 3-х действиях
Либретто Юрия Григоровича по мотивам
сценария Мариуса Петипа и Лидии
Пашковой
Пресса о
спектакле
|
|
Культура, 15 мая 2003 года
Сергей Коробков
Три Гран Па - Баланчин, Григорович,
Петипа
В Большой театр вернулась "Раймонда".
Не зря
"Раймонда" – едва ли не самый
загадочный балет классического
наследия рубежа прошлых веков.
Поставленный по мотивам рыцарских
легенд стареющим мэтром Мариинской
сцены Мариусом Петипа, он получил все
мыслимые и немыслимые упреки в
литературной бессодержательности,
сюжетной неразберихе и вопиющей
наивности сценического действия.
Упреков было довольно, чтобы забыть о
"Раймонде" навсегда и не считать
ее шедевром. Но "Раймонда"
пережила века, и в начале XXI века
вернулась на сцену Большого театра. Не
зря.
Из всех весомых и безусловных доводов
в пользу жизнеспособности спектакля (а
речь идет и может идти только о
спектакле как таковом, созданном
Петипа), к коим следует отнести и
превосходную симфоническую партитуру
Александра Глазунова, и выбор темы
сочинения – саму историю поклонения
средневековых рыцарей прекрасным
дамам, что так же вечна, сколь и
абстрактна, следует остановиться на
главном, если не сказать векторном:
"Раймонда" родилась в 1898 году, в
год создания Московского
художественного театра.
На рубеже веков – XIX и XX – и театр, и
балет подошли к исторической черте,
которая разделила театр на старый и
новый, зрителя – на апологета и
революционера. Но раньше всего она
поменяла художественный облик
спектакля, его стиль, язык, эстетику. По
одну сторону черты остались
сценические павильоны и деланые
страсти, ходульные персонажи и
пантомимные картины. По другую –
открылись душевные потоки и их скрытые
обители, живые персонажи и странно
уловимые их отражения. Сходство между
создателями Художественного театра и
главным хореографом всея Руси Мариусом
Петипа существует, и не только внешнее.
Восьмидесятилетний Мариус Петипа
отнюдь не запутался в сюжете про
доблестного рыцаря и Белую даму,
которой не мог определить место в
балете "Раймонда" весь XX век и его
славные сыны – сочинители танцев,
откровенно не понимавшие, что с этой
Белой дамой делать, дабы спасти
драматургию спектакля. Умудренный
Мариус Петипа не смутился тем, что его
новый балет хромал по части сюжета и не
выдерживал никакой критики с точки
зрения развития конфликта. Уставший
Мариус Петипа, которому к этому
времени, очевидно, далось знание того,
что в балете нужны перемены не меньшие,
чем на сцене драматической, попросту
сделал хорошую мину при плохой игре. Он
решил ставить чистые танцы и в них,
дающихся ему силой пророчества и духом
провидения, открывать собственный
взгляд на жизнь, которая почти прожита
и оттого кажется величественной и
прекрасной, какой не кажется ни в какие
молодые годы.
И Мариус Петипа сделал то, на что
Станиславскому и Немировичу-Данченко
во вновь созданном Художественном
театре потребуются время и, главное –
опыт мгновенных подъемов и мучительных
падений. Он бросил взгляд на жизнь. На
прожитую жизнь. Он был старше
новоявленных революционеров на театре,
и у него не было времени разбираться в
том, на что у них время было. Он поставил
абстрактный балет, балет, где
торжествовал чистый танец и летел в
тартарары сюжет. "Раймонда" стала
предтечей того самого стиля, которым
увенчается весь XX век, – стиля Джорджа
Баланчина. Этот балет сегодня вернулся
на сцену Большого благодаря другому
титану – Юрию Григоровичу. Имя этого
балета – "Раймонда".
Юрий Григорович, подвергшийся
остракизму вкупе со всем, что "мы
потеряли", на деле таки оказался тем
мудрецом от балета, которого назначило
расставить исключительно верные
акценты само время. Двадцать лет назад,
взявшись за "Раймонду", он хитро
объявлял, что пересмотрены невнятности
либретто и что доведена до
соответствия симфонизму Глазунова
драматургия спектакля; что из
спектакля исчезла Белая дама; что
восстановлено в правах рыцарское племя
и Жану де Бриену (равно как и
Абдерахману), главному герою спектакля,
возлюбленному Раймонды, даровано
наконец право танцевать, а не
мимировать.
На самом деле, и тогда, в 1983-м, и нынче,
в начале XXI века, Григоровича, как и
Петипа, похоже, мало волновал сюжет как
таковой. А волновала его история –
вечная как мир и прекрасная как жизнь.
Двадцатилетней давности Григорович
понял, что взгляд на жизнь гораздо
важнее череды прожитых подробностей. И
что балет, пришедший от Петипа к
Баланчину, не что иное, как выражение
этого взгляда, лишенного всего
суетного и преходящего. Цена этому
взгляду – жизнь человеческого духа.
Три гран-па, вычлененные Григоровичем
из трех сюит Глазунова, и сегодня,
спустя двадцатилетие после первого
прикосновения к “Раймонде” Петипа,
кажутся главным – симфоническим –
сюжетом странного и манящего,
таинственного и завораживающего
балета “Раймонда”.
Сегодня, когда театр (и балет
соответственно) опускают до анекдота и
превращают в затейничество, когда
утапливают его в сюжетных интригах и
оберегают от главного предназначения
– говорить об истинных ценностях – не
ценах,– Большой, вернув Григоровича и
его идеи, вперед многих начинает
трудный и многим непонятный путь к
истокам: к тому, что не мнимо и не
сиюминутно, а возвышенно и идеально.
Спустя двадцать лет в “Раймонде”
Григоровича кажутся деланными и
раскрашенными сцены-связки, трактующие
сюжет. Даже танцы, поставленные мэтром
взамен прежде существовавших, от
Петипа оставшихся пантомим, выглядят
старомодно, натужно, хоть и призваны
комментировать по ходу дела то, что
происходит.
В чистом же замысле Григоровича
происходит очищенная от быта и
подробностей жизнь идеальная, жизнь
реликтовая, где земные схождения
персонажей предстают как ритуал
высокого познания жизни между ее
вечными и, увы, неизбывными полюсами
подъема и грехопадения. Из всех героев
спектакля это движение – движение
познания – в абсолюте дается только
Надежде Грачевой – отнюдь не идеальной
по природным данным исполнительнице
заглавной партии. И дается потому, что
на протяжении всего спектакля она
остается поразительно светлой и
целомудренной натурой, покорно
принимающей искушения судьбы, но и
столь же покорной перед самой собой их
одолевающей. Впервые за годы, минувшие
с поры золотого века Большого, с
огромной сцены в неближнем ряду видно
лицо героини – просветленное, покорное
и доверчивое, осененное светом
избранничества и благодарности тем
испытаниям, кои выставляет перед нею
жизнь. И танцует Грачева практически
безукоризненно.
Грачева вместе с партнерами –
блестящим “белым” премьером Большого
Андреем Уваровым и с мощью окунувшимся
в характерную стихию и оставшимся
“классиком” по породе Марком
Перетокиным (Жан де Бриен и Абдерахман),
– выстраивает удивительную по
нынешним временам баланчинскую
историю “Раймонды” от Григоровича –
историю идеальной красоты, которая
воспроизводит себя подобно
самоочищающемуся морю –
величественному и загадочному
одновременно.
Но автор премьерного спектакля
Большого – Григорович. Не Баланчин. Что
между ними общего, и сколь уместны
сравнения одного с другим?
Нет нужды гадать, как сложилась бы
судьба Григоровича-хореографа, не будь
печально известного расставания
мастера с Большим театром. Может быть,
и, скорее всего, Григорович продолжал
бы работать над чистой классикой, вновь
и вновь возвращаясь к тому, что
составляет истинное содержание
чистого балета и чистого танца. Судя по
живым впечатлениям, полученным от
“Раймонды”, в этом ему равных нет.
Стоит предположить также и то, что на
этом пути Григорович наверняка
приблизился бы к абстрактному балету, а
может быть, даже предпочел форме
большого спектакля, которой блестяще
владеет, другой формат – баланчинский.
С возрастом, как известно, человека
перестают занимать детали. Память
стирает подробности пережитого, но
упорно хранит главное – эмоции и
ощущения. Если взглянуть на
“Раймонду” Григоровича с этой точки
зрения, то у него многое впереди.
Если угодно, можно и переменить
взгляд, констатируя, что большего
знатока классического театра (балета),
коему жить вечно, а время его снова
возвращает в обиход, чем Григорович,
сегодня нет. В новом спектакле Большого
есть, разумеется, и промахи, и осечки,
разговор о которых в премьерные дни
хочется оставить для «домашнего»
анализа.
Будущему едва ли нужны отдельные
“закавыки” отдельно взятого
спектакля. Там захотят узнать о том, чем
мы жили и как менялась наша жизнь,
театром отраженная. Вместе прожитой
этой весной Юрий Григорович поманил
нас в идеальное царство рукотворной
красоты, прошедшей испытания и
оставшейся равной самой себе. Немодно.
Но Большой театр каким-то образом
угадал, что – необходимо. Возможно,
больше века назад то же поняли и в
Мариинском, окружение которого
оставило истории мелкие упреки в адрес
Мариуса Петипа. Но и нынешнему
Большому, и тогдашнему Мариинскому,
взявшим в репертуар “Раймонду”, будут
завидовать.
[ предыдущая ] [ вверх ] [ дальше ]
|
