|
Сергей Прокофьев
Ромео и Джульетта
Балет в 2-х действиях
пресса о спектакле |
|
Русский курьер, 15 декабря 2003 года
Светлана Наборщикова
Ромео, Джульетта и балкон
Премьера балета Прокофьева на
Новой сцене Большого театра
"Я думал не об исторической драме, а
об истории идеальных возлюбленных,
любовников на все времена", - написал
раздосадованный Сергей Сергеевич во
время репетиций первого русского
"Ромео" в Ленинградском театре
оперы и балета им. Кирова. Не знаю,
известна ли была постановщикам фраза
из частного письма, но пожелание
композитора они вместе с великолепным
дирижером Гинтарасом Ринкявичусом
выполнили с похвальной точностью.
Возможно, это первое прочтение
Прокофьева, где авторов - режиссера
Деклана Доннеллана, хореографа Раду
Поклитару и художника Ника Ормерода -
нисколько не интересует мало-мальская
историческая достоверность. До того
интерпретаторы не упускали случая хоть
как-то обыграть фактуру времени,
независимо от того процветали их герои
в величественной Вероне или маялись в
гетто с колючей проволокой и овчаркой
на поводке.
Где и когда случилась нынешняя
история, можно лишь предполагать.
Декораций нет, если не считать
выезжающих стенок, отграничивающих
пространство для мизансцен. Из
реквизита присутствует лежанка. На
заднике поначалу расплывчатые узоры, в
финальной сцене - черный фон, а на нем
красный крест. Символика банальная, но
доходчивая, а под раздирающие душу
прокофьевские созвучия и вовсе
трогательная. Персонажи одеты
по-современному нейтрально - брюки и
пиджаки, юбочки и кофточки. По бальным
нарядам можно предположить, что люди
они не бедные и принадлежат к сливкам
общества. Впрочем, если бы тот же текст
исполнялся в репетиционной одежде и на
голой сцене, эффект был бы неизменен.
Также мало волнует авторов
легендарная вражда, разделившая
враждующие кланы. И хотя открывает
балет сцена боя, где наскакивают друг
на друга группки молодых людей,
выглядит эта возбужденная топотня не
кровавым боем, а задорной схваткой
молодых самцов, которым некуда девать
энергию. Вообще все в этом спектакле
имеет сугубо физиологическую, а не
социальную подоплеку. И оттого это
действительно идеальная, на все
времена история. Всему виной избыток
сил и нерастраченные эмоции. Здесь
жаждут взять от жизни все и при этом не
комплексовать по поводу неудобств,
доставленных этим желанием окружающим.
Ромео мчится на бал Капулетти не из
стремления поддразнить ненавистный
клан, а из-за приглашенной туда
Розалинды (Лола Кочеткова). Леди
Капулетти (Илзе Лиепа) не озабочена
величием рода, но сильно увлечена
Тибальдом (Денис Медведев) и оплакивает
его не как племянника, а как любовника.
Папу Капулетти (Валерий Лагунов) вполне
устраивает амур-де-труа. Тибальд
срывает маску с Ромео не потому, что
заподозрил в нем лазутчика, а потому
что с ним любезничает облаченный в
женское платье Меркуцио (Юрий Клевцов),
на которого гордый патриций имеет виды.
И мстит он не за поруганную честь семьи,
а за собственное унижение: не разглядел
переодетого мужика. В этом водовороте
чувств нет места психологическим
тонкостям, и ничего странного в том, что
Ромео (Денис Савин) и Джульетта (Мария
Александрова) одержимы не прекрасными
порывами, а нормальным влечением
половозрелых особей. Для них настал
период случки, и они реализуют свое
природное право.
Необходимо отдать должное
постановщикам. Главный портрет героев -
"Сцена у балкона" - сделан
замечательно. Просто удивительно, что
раньше никто не додумался до такого
емкого и вкусного решения. Как правило,
сцена решалась как апогей страсти,
большой дуэт с поддержками и объятиями.
Здесь любовники дрожат от нетерпения,
но никак не могут соединиться. Их
разделяет плотная, колышущаяся толпа
кордебалета. Это и есть балкон,
грандиозная пластическая метафора
преграды - неумолимых обстоятельств,
предрассудков и прочих больших и малых
вещей, мешающих людям быть вместе. В его
живую, пульсирующую массу герои ныряют,
как в бездну, его волны выносят их на
поверхность и вновь скрывают в глубине.
Эта любовь на расстоянии действует
намного сильнее, чем честный, тело к
телу, дуэт перед разлукой. По части
эротики он безнадежно уступает дуэту
без касаний, хотя там персонажи
опутывают себя простыней и совершают
недвусмысленные движения.
Надо сказать, что эротики -
непринужденной, природной,
"животной" - в балете получилось
намного меньше, чем задумали
постановщики. Поклитару требовал от
артистов, всю жизнь проведших в
стерильной классике, резвости веселых
приматов. И сочинил соответствующую
лексику с бегом на полусогнутых
конечностях и привольно мотающимися
руками. Ближе всех к детям природы
подошла мужская часть труппы. Хорош был
быстрый, длинноногий Савин-Ромео,
напоминавший сорвавшегося с привязи и
ошалевшего от свободы жеребенка.
Талантливая Александрова-Джульетта к
финалу раскрепостилась и выглядела не
столь утомленной классическим прошлым.
А вот девочки из кордебалета, казалось,
так и норовили развернуть носки и
сладко, по-балетному, улыбнуться.
Впрочем, что с них взять? Умение
достигается упражнением, а в истории
Большого театра это первый опыт в
современной пластике. Дай Бог, не
последний.
"Балет может многое себе
позволить"
Знаменитый режиссер Деклан
ДОННЕЛЛАН, для которого "Ромео и
Джульетта" - его первый опыт в
балетном жанре, ответил на вопросы "РК".
- Господин Доннеллан, что привело
вас в балет?
- Я с детства не был чужд этому миру. В
девять лет танцевал ирландскую джигу
на ярмарке и даже получил премию.
Теперь я подозреваю, что мой отец
подкупил судей, но мне приятно думать,
что я получил ее за свой талант. И далее
время от времени меня посещала мысль
стать танцовщиком. До тех пор, пока мне
не стукнуло шестнадцать, и я стал
слишком старым для балета. 8 том же
впечатлительном возрасте я увидел
"Ромео и Джульетту" Макмиллана в
театре Covent Garden и с тех пор, кажется,
окончательно влюбился в балет.
- Почему же вы ранее не пытались
поставить что-то танцевальное?
- В Англии балетный и драматический
театр не пересекаются, это разные миры.
И Ник Ормерод не любил балет. Здесь мы с
Раду упорно тащили его в директорскую
ложу смотреть балеты и в конце концов
обратили в балетную веру. В Большом
есть такая странная ложа прямо около
сцены, очень красивая - красный бархат,
куча цветов. А за шторкой дверца,
которая ведет прямо на сцену. И когда из
этого красно-бархатного мира ты
попадаешь в мир закулисья, то видишь
лебедей, которые курят и посылают
эсэмэски.
- Не трудно было после слов заняться
движением?
- Всю жизнь я провел в окружении тысяч
слов, а здесь был потрясен, глядя, как
люди двигаются. Захватывающе
интересно! Балет - не второстепенная,
урезанная пьеса. Это художественная
форма, которая может позволить себе
очень многое. Большой предлагал мне
поставить оперу, но я сказал, что для
оперы нужны стальные нервы, а вот балет
я бы поставил с удовольствием. Хотя
понимал, что это смешно, невозможно. Я
не хореограф и к тому же толстый, не
могу показывать движения. Потом мне
позвонили из Большого и предложили
поставить балет вместе с
балетмейстером. Я думал, мне трудно
будет разделить эту работу, не слишком
приятно сидеть и смотреть, как ставит
другой. Мы, режиссеры - монстры. И если
бы Раду был другим человеком, я бы не
смог с ним работать. Сейчас я чувствую
себя злым, потому что работа закончена,
а я понял, что уезжать мне не хочется.
- Как вы работали?
- Сначала встречались, все
проговаривали, решали, о чем будет наша
история. Было несколько ужинов. Выпили
несколько бутылок водки. Но при этом мы
с Ником ничего из того, что раньше
ставил Раду, не видели. Я был слишком
горд, чтобы попросить показать, и думал:
"А может, это вправду хорошо?" Так
оно и оказалось. Когда я начинаю
расхваливать Раду, он меняет тему. Но я
все-таки скажу, что восхищен его
работой. Раду и я решали мизансцены, а
потом мы с Ником обсуждали то, что
видели. Моя работа с хореографом была
похожа на работу с писателем, потому
что Раду должен был придумать
хореографический текст. Странно, но
иногда я предлагал ему смысл, увиденный
мною в том, что он сделал. Я не выбегал и
не дергал его. Мы никогда не кричали
друг на друга. Не хочу показаться ложно
скромным, но балет в основном поставил
Раду. Все движения принадлежат ему.
Иногда я предлагал какие-то вещи
развить или повторить, или
использовать молчание. Но очень редко
предлагал что-то убрать.
- Большой театр привык к традиции, и
ваше совместное прочтение Шекспира и
Прокофьева многих шокировало.
- Я не буквоед. Надо иметь смелость
смотреть на вещи непредвзято, не думая,
о том, как на них смотрели до тебя. Если
эту пьесу досконально разобрать, она
может шокировать. Джульетта -
великолепная, сильная, а Ромео - не
очень приятный тип и в основном делает
то, что говорит ему Джульетта. Наш
главный образ - балкон. Сцена у балкона -
самый известный символ романтической
любви: не два человека вместе, а люди,
разделенные волей обстоятельств или
собственными ошибками. Мы много думали
над тем, как динамизировать эту сцену,
она самая важная для понимания нашего
балета. Потому что у каждого из нас в
жизни был или есть свой балкон.
Особенно, когда идет дождь.
[ предыдущая ] [ вверх ] [ следующая ]
|
