|
Фото Игоря Захаркина
Дмитрий Шостакович
Светлый ручей
Балет в 2-х актах
Либретто Ф.Лопухова и А.Пиотровского.
пресса о спектакле |
|
Культура, 24 апреля 2003 года
Виолетта Майниеце
"Светлый ручей" без Мичурина
Балет Д.Шостаковича в Большом
театре
"Светлый ручей" (1935)
Дмитрия Шостаковича и Федора Лопухова
– произведение знаменательное. Третий
по счету балет композитора, сочиненный
следом за быстро выпавшими из
репертуара "Золотым веком" и
"Болтом", он поначалу был
восторженно принят в Ленинграде, а
после премьеры в Большом (30 ноября 1935
года) и в Москве. И вдруг в феврале 1936
года, будто гром с зимнего неба, грянула
редакционная статья в "Правде",
разнесшая в пух и прах милый,
беспретенциозно-танцевальный водевиль
из жизни кубанского колхоза "Светлый
ручей", куда на праздник уборки
урожая прибыла пара столичных
классических танцоров. Его создателей
шельмовали за "балетную фальшь" и
издевательство над светлыми идеалами
тружеников села. "Авторы балета – и
постановщики, и композитор – по-видимому,
рассчитывают, что публика наша так
нетребовательна, что она примет все,
что ей состряпают проворные и
бесцеремонные люди", – гласит цитата
из непререкаемого вердикта правдинцев,
написанного под диктовку куда более
высоких и грозных сил. С тех пор к
проклятому Советской властью балету
больше никто не обращался. О нем словно
позабыли, притом втихую растаскивая
его яркую музыку для концертных
номеров и популярного в свое время
балета К.Боярского "Барышня и
хулиган".
Пару лет назад, нападая на Пуни и его
несчастную "Дочь фараона",
тогдашний директор Большого Геннадий
Рождественский порекомендовал к
постановке "Светлый ручей" –
Шостакович, а не какие-то ремесленники!
Да и комедия (их почти нет!) позарез
нужна. Сказано – сделано – начались
переговоры с "импортным"
балетмейстером – нашим
соотечественником Алексеем Ратманским,
который, поколебавшись, дал свое
согласие. Хотя за прошедшие годы
Рождественский из театра ушел, его
задумка теперь воплощена на Новой
сцене Большого. И, словно
восстанавливая историческую
справедливость, художником был
приглашен Борис Мессерер, так как его
родные – Суламифь и Асаф Мессерер
танцевали классическую пару в напрасно
загубленном балете. Сейчас их
фотография красуется на премьерной
афише.
В порыве борьбы против ремесленников
Рождественский упустил из виду, что в 30-е
годы сам Шостакович был толерантнейшим
"балетоманом", за шесть лет
сочинившим три партитуры, – в
финале в "Ручей" стеклись лучшие
номера предыдущих работ. "Музыка, на
мой взгляд, весела, легка,
развлекательна и, главное, танцевальна.
Я намеренно старался найти здесь ясный,
простой язык, одинаково доступный для
зрителя и для исполнителя. Танцевать на
ритмически и мелодически рыхлом
материале, по-моему, не только трудно,
но просто невозможно", – тогда писал
сам Шостакович. Его партитура,
брызжущая подозрительным оптимизмом,
ежесекундно рискующим "выродиться"
в сатирический гротеск (эту тенденцию
учуяли давние хулители)
представляет собой сюиту из бытовых
танцев с редкими отрывками лирической
музыки. У оркестра под управлением
Павла Сорокина она звучит выразительно,
красочно и полновесно.
Очевидно, вышеназванные качества
музыки Шостаковича особенно
импонировали Ратманскому, который
лучшие свои постановки осуществил
именно в легком жанре. Номерную по
структуре партитуру ужали до двух
актов, сохранив притом старое либретто
Андриана Пиотровского и Федора
Лопухова, хотя, по мнению рецензентов 30-х
годов, "музыка и либретто
органически не связаны" (В.Голубов)
да в нем есть что-то "от прошлого
дачного водевиля, от летней
провинциальной халтуры" (Ю.Слонимский).
Но оно вполне устраивало постановщика,
хотя его типажи лишены ярко выраженных
характеров, а фабула –
последовательности. Зато налицо три
пары хрестоматийных "влюбленных"
– классики, лирики, комики, да
всевозможные розыгрыши с
переодеваниями. На этом материале
постановщик создал вереницу
танцевальных миниатюр и
дивертисментов с явными признаками
балетного "капустника", многие
остроумные находки которого, как и
комические парафразы высокой классики,
оценить по достоинству способны лишь
профессионалы.
Если Ратманский сознательно "подался"
в направлении бесшабашного водевиля,
то Борис Мессерер предпочел сатиру и
гротеск. Увы, они прошли мимо друг друга.
Художник нарядил колхозниц в яркие
расписные ситцы да еще повесил броские
задники. Ягодно-фруктовое изобилие в
духе "сталинского ампира"
украшает пандусы и кулисы. Летают
тракторы и самолеты, единственный
вагон тянет пыхтящий паровоз. В саду на
берегу пруда в лунном свете серебрятся
громоздкие статуи спортсменок да
комсомолок. А в апофеозе на сцене
появляется даже фонтан "Дружба
народов" с ВДНХ. Дух захватывает от
такого изобилия да в глазах рябит от
разноцветья русского поля. По замыслу
художник решил собрать воедино все
нелепости эпохи, да разом, как Гоголь,
их осмеять. Но сатиры не получилось,
зато в полный восторг пришла
неискушенная публика, что заранее
никак не было предусмотрено.
Сценическая картина у Мессерера,
несомненно, получилась в духе 30-х, но
художник не учел, что балет – далеко не
парадная станковая живопись тех лет –
в балете еще и танцевать надо! Да так,
чтобы видно было – на то он и балет, а не
центральный выставочный зал. Благодаря
столь высокохудожественному фону, как
водой смыло изрядное количество
хореографических изысков: в массовых
полевых сценах не видно ни pas, ни
рисунка, смотри хоть анфас, хоть сверху.
Счастливое исключение – последняя
интермедия, когда по авансцене девушки
бодро несут огурец длиною в два метра,
бойкие парни катят тыквы внушительных
размеров, а с полосатым арбузом "в
три роста" еле управляются два дюжих
молодца (говорят, у Лопухова "ожившие"
овощи еще и танцевали!).
Удрученный горьким опытом общения с
великими мастерами в лице Михаила
Шемякина с его петербургским "Щелкунчиком",
Алексей Ратманский теперь
индифферентно уважает "авторское
право" художника. Чему быть, того не
миновать – свое я сделал! Позиция,
конечно, понятная, но обидная, не идущая
на благо общему делу.
Иначе сложились отношения
балетмейстера с солистами и
кордебалетом. Ратманский – москвич по
воспитанию, многие его хорошо знали по
предыдущим работам в Большом – у него
тут же возник тесный творческий
контакт с нашей не всегда сговорчивой
труппой. Предложив молодым артистам
небольшие сольные партии, он поощрял
находчивость и творческую инициативу.
В балете немало красочных жанровых
сценок, среди которых особо выделяется
"Танец тракториста и доярки" – тут
очень хороши А.Яценко (доярка) и ее на
все смешно реагирующая "составная"
корова. Среди всякой "живности"
мила громко лающая "собака" (В.Жидков),
с поводком в зубах разъезжающая по
сцене на велосипеде. Занимательны и
миниатюры-розыгрыши – квартет
соблазнителей и соблазненных, среди
героев которого – пара пожилых
дачников да переодетые классические
танцоры (он порхает сильфидой, она лихо
пляшет в мужском костюме). В финале,
после разных комических перипетий, к
ним присоединяются гармонист,
тракторист в песьей шкуре и инспектор
по качеству – хитрый Гаврилыч в черной
хламиде да с косой в руках. Он-то и
возглавляет "макабрический" танец
смерти, проходящий под превеселые
мотивчики.
Наш "Ручей" скорее бурлящий, чем
светлый – менее всего удались
лирические сцены, особенно та, что идет
следом за упомянутым убойным ансамблем
(тут явный драматургический прокол).
Как по сути, так и то тексту, хотя он
преднамеренно насыщен разными
ударными трюками 30-х годов (акробатические
поддержки, лихие "рыбки" с
пролетом и т.д.). Тут была бы к месту та
озорная виртуозность, которой, судя по
ее умопомрачительным вальсам и этюдам,
обладала Ольга Лепешинская.
В первом составе центром спектакля
является Мария Александрова в партии
классической танцовщицы: уверенно
танцует, убедительно, но без нажима
играет, пикантно смотрится в мужском
костюме. Наконец-то до комедии жадно
дорвался и "вечный принц" –
обаятельный Сергей Филин (классический
танцовщик). Надежный партнер в дуэтах с
Александровой, он от души дурачится,
разыгрывая танцующую на пуантах
кокетливую "сильфиду", а потом тут
же по-мужски прикладывается к фляжке со
спиртным. Особенно запоминаются его
первые две пробежки, когда, нарочито
громко шлепая ступнями, он "романтическим
видением" проносится через сцену.
Более рациональна, суха, расчетлива
гротескная "сильфида" Яна
Годовского – тут меньше актерской
отсебятины, зато, что ценно, точнее
танцевальный текст.
Еще многие актеры достойны
упоминания и благодарности, хотя в
азарте игры они часто забывали и про
позиции, и про чистоту классического
танца…
"Светлым ручьем" Большой театр
никого не догнал, никого не перегнал,
как непременно требовалось в 30-е годы.
Что выросло, то и выросло в Большом на
наших кубанских нивах. По сути –
танцевальный водевиль без куплетов,
зато с лаем собаки. Над таким урожаем
можно от души посмеяться, как и
поступает зрительный зал. В новой
московской постановке можно найти все,
что угодно, – нет разве что Мичурина,
упавшего с клубники…
[ предыдущая ] [ вверх ] [ следующая ]
|
