пресса о спектакле

Анна Гордеева

Федор Лопухов

   На долю родившегося в 1886 году характерного танцовщика Мариинки Федора Лопухова, в тридцать два года начавшего ставить балеты, а в тридцать шесть – возглавившего балетную труппу театра, пришлось такое количество напастей, крушений, разносов – и возвращений к работе, новых затей и новых постановок – что хватило бы на нескольких человек. Трижды рушились все планы и надежды. Сначала – в 1923 году после единственного представления исчез из репертуара поставленный им балет “Величие мироздания”. Сочинение спектакля на музыку IV симфонии Бетховена было для Лопухова важнейшим опытом по созданию бессюжетного балета, намеченным в будущее маршрутом, который пришлось стереть с личной карты. (Потом этот маршрут пригодился множеству хореографов, работавших в ХХ веке с симфонической музыкой, и, в частности, Баланчину – кстати, 18-летний Баланчивадзе танцевал в этом балете). Затем Лопухова судьба приложила в 1929-м, когда после премьеры всеми критиками обруганного “Щелкунчика” (хореограф захотел “вернуться к Гофману” и в ущерб музыке раздробил действие, превратив его в калейдоскоп сценок), ему пришлось покинуть Мариинку и отправиться создавать балетную труппу в Малом оперном театре. И, наконец, в январе 1936-го, когда перенесенный двумя месяцами раньше из расцветшего уже Малегота в Большой театр “Светлый ручей”, в Ленинграде обласканный и всеми признанный, получил убийственную статью-постановление в “Правде” – “Балетная фальшь”.
   Но между этими выстрелами судьбы текла жизнь и шла работа Став балетным начальником в первые послереволюционные годы, Лопухов занимался сохранением старых балетов, воюя с желающими всю классику немедленно сбросить с корабля современности. При этом в своих собственных сочинениях был озабочен поисками нового языка, совсем современного, смелого и динамичного. Танцевальная лексика бралась из акробатики, шпагаты и кувырки расписывались рядом с привычными движениями (кстати, то, что сейчас шпагат вовсе не кажется чем-то “небалетным” – заслуга Лопухова и пошедшего вслед за ним Григоровича, считающего Ф.В. своим учителем). Но участь изобретений Лопухова была такова: он набрасывал идеи, они одобрялись или не одобрялись балетным сообществом, - но в “промышленную эксплуатацию” вещи, равные им придуманным, входили лишь через десятилетия, после того как их заново придумывал кто-нибудь еще. (В 1927 году в Мариинке Лопухов сочинил балет “Крепостная балерина”, где впервые в ХХ веке воспевалась поэзия ежедневного балетного экзерсиса – но при разговоре на эту тему балетоман сейчас скорее назовет “Этюды” Ландера и ноймайеровский “Щелкунчик”).
   И все-таки – Лопухов не был неудачником. Ему не позволял темперамент и чувство юмора. Неудачники не ставят комических балетов. А успех “Светлого ручья” – настоящий его успех, ленинградский, да и московский, бывший до появления высочайшей разгромной рецензии, – говорил о том, что Лопухов относился к редким людям, умеющим заставить зал хохотать.
   В чрезвычайно серьезную, начинающую закостеневать эпоху, эпоху бесконечно фальшивую в своем требовании “радости”, он любил простодушие старых театральных шуток (сколько лет сюжету, в котором, как в “Светлом ручье”, муж ухаживает за собственной переодетой женой, полагая, что он ей изменяет?), и сквозь дребедень “эпохи” у него всегда пробивалась чистая балетная нота: любовь к танцу как таковому (а в официальную моду входил драмбалет, в идеологии утверждалось мнение, что танец на сцене должен появляться тогда же, когда и в жизни – то есть на свадьбе, например, или на балу). “Светлый ручей” делал несколько уступок драмбалету: во-первых, действие происходило на колхозном празднике урожая (где танцы не зазорны), а во-вторых, на этот праздник приезжали балетные артисты – которым сам профсоюз велел танцевать.
   Но, конечно, танцы шли не только на импровизированной сцене (кстати, в качестве таковой либретто предлагало “свежескошенное поле” – персонажам можно только посочувствовать). Фантазия балетмейстера фырчала и пенилась: классический танцовщик и балерина (в Большом театре – Суламифь Мессерер и Алексей Ермолаев) вне работы менялись платьем, чтобы посмеяться над пожилыми дачниками, вдруг наполнившимися пылкими чувствами – и танцовщик взмывал над дачником робкой сильфидой, балерина же в мальчишеских шортах пугала дачницу боевым задором. Еще один столичный гость начинал приударять за школьницей Галей, и влюбленный в нее тракторист набрасывал на себя собачью шкуру и отвлекал парочку вдохновенным лаем. В биографии колхозной затейницы Зины (затейница – это не характеристика, а профессия) обнаруживалось законченное хореографическое училище и именно она лихим пуантным танцем объясняла мужу (при переносе в Большой театр муж стал всего лишь ухажером), что нечего заглядываться на приезжую артистку – дома есть не хуже.
   Главной претензией, что выставила “Светлому ручью” газета “Правда”, была следующая: действие происходит в колхозе, а эти люди не похожи на колхозников. “Правда” была права: похожи не были. Так же, как индийцы в “Баядерке” на индийцев не похожи в принципе. Лопухов под башнями Кремля разместил замечательную балетную страну never-never-land. Где кавказцы и казаки соревновались лишь в азарте своих танцев (все до-правдинские рецензенты отмечали выдумку, с которой хореограф сочинял характерные эпизоды); где шел дивертисмент собранных овощей и где был финальный септет, о котором Лопухов вспоминал до старости с гордостью.
   А старость пришла не скоро. Впереди было несколько лет руководства ленинградским хореографическим училищем, открытие там курсов для подготовки хореографов (много позже – и балетмейстерского отделения в Ленинградской консерватории), годы постановок, на которые приглашали только в соавторстве с кем-нибудь не отмеченным правдинским клеймом, смывшая тяжкий груз война и возвращение в Петербург. Но за оставшиеся после войны двадцать восемь лет он поставил всего три балета. И ни одного его балета не осталось сейчас в репертуаре – нигде. (Несколько лет назад лишь Наталья Воскресенская восстановила по личной нотации Лопухова его “Величие мироздания” в одной из японских трупп). И спектакль, предлагаемый теперь Большим театром, - вовсе не невозможная реконструкция (“Светлый ручей” Лопухова записан не был), но живое посвящение сегодняшнего балетмейстера Алексея Ратманского, чья звезда уверенно идет вверх, балетмейстеру, чью звезду отстрелили влет.

"Театральный смотритель", www.bolshoi.net - совместный проект.  Пишите pr@bolshoi.net 
Дата последнего изменения 12 апреля 2003 г.