|
Дмитрий Шостакович
Светлый ручей
Балет в 2-х актах
Либретто Ф.Лопухова и А.Пиотровского.
пресса о спектакле |
|
Новая газета, 5 мая 2003 года
Варвара Вязовкина
Памяти крепостного балета-1935
Воскрешена музыка, умолкшая в
1936-м. На сцене — герлс-колхозницы, Горцы,
Кубанцы, гэги, гигантские огурцы,
Гармонисты, Инспектора Гаврилычи,
пурпур, силос и свинец Большого стиля,
смех сквозь танец и смех сквозь слезы.
На предпремьерном показе балета "Светлый ручей".
Фото ИТАР-ТАСС
Еще несколько лет назад Алексея
Ратманского считали талантливым
миниатюристом, способным в формате
одноактного балета отразить
современный ритм. В Большом театре
промелькнуло на один вечер, но
запомнилось «Каприччио» на музыку
Стравинского. В Мариинском театре
возникла «тройчатка» («Поцелуй феи», «Средний
дуэт», «Поэма экстаза»). В репертуаре
уцелел «Дуэт», вместивший в считаные
минуты всю плотность иероглифической
пластики Ратманского.
Сегодня из «экспериментального и
перспективного» он превратился в
хореографа, которого приглашают в оба
столичных театра. Только в нем упорно
не хотят видеть балетмейстера,
выпускающего оригинальную продукцию, а
признают постановщика, умеющего
работать с артистом. Иначе не объяснишь,
почему который год Ратманского
прокатывает «Золотая маска».
В этом году соревновались его «Золушка»
(Мариинский театр) с его же «Леа» (антреприза
Нины Ананиашвили). Но, дабы не обидеть
ни одного из Ратманских, «Маску»
хореографа не присуждали, а премию за
лучший спектакль дали балетам
патриархального Ролана Пети.
Все было бы не так смешно, если бы сам
Алексей не обладал чувством юмора и
придавал премии или ее отсутствию
какое-то значение. Он привык надеяться
на самого себя и свою балетмейстерскую
фантазию. Не озлобляется, но все чаще
берется за сказочные сюжеты и светлые
истории, наполняя их говорящими
аллегориями и современным пафосом.
Премьерой «Жар-птицы» в Стокгольме
начался для него сезон. В конце его
выйдет «Карнавал животных» в «Балете
Сан-Франциско».
Между этими двумя премьерами он
выпустил «Светлый ручей» в Большом.
Безобидный «Светлый ручей» появился
на свет в Ленинграде в 1935-м, когда на той
же сцене прощальный «чертов круг»
закружила «Пиковая дама», одна из
последних постановок Мейерхольда. В
тот год пустили первую московскую
линию метро — столица должна была в
голос заявлять о своих достижениях.
Почти сразу «Ручей» подкорректировали
и перенесли в главный театр страны как
особо отличившийся.
На балетном фронте он афишировал
достижения народного хозяйства: уборка
урожая прошла успешно — поздравить
колхозников приехала столичная
бригада артистов. Танцевальный
спектакль с ткацким хороводом, с герлс-колхозницами
и пляшущим трактористом, приударяющим
за мюзик-холльной Дояркой, ждала удача
и в Большом. Постановщика Федора
Лопухова, новатора и экспериментатора,
приветствовала Москва. Но вскоре ему
напомнили, что эпоха свободных 20-х
закончилась, что грозные 30-е требуют
подчинения стандартам, а не сочинения
веселых танчиков. Его и Шостаковича
обвинили в формализме, в отрыве от
реальности. Самодержцем моды
устанавливался опасный драмбалет.
Через семьдесят лет Ратманский
оживил журчащую музыку Шостаковича, и в
ней расслышались ставшие расхожими
мелодии Дунаевского к комедиям
Александрова, куски, растасканные
позднее по произведениям самого
композитора. И хореограф вслед за
Шостаковичем, обыгрывая колхозную тему,
свой ювелирный танцевальный текст
подпирал поддержками большого
советского стиля — от Ростислава
Захарова до Юрия Григоровича:
бесшабашными рыбками, высокими
отжимами, долгими каруселями,
рискованными обводками. (Точно попал в
дух музыки, пожалуй, Большой вальс,
идеально разработанная длинная
кордебалетная сцена.)
Ратманский не боится длиннот, которых
немало у Шостаковича, он дробит чистый
танец связанными с сюжетом уходами,
возвращениями, паузами, стоп-кадрами,
пантомимными эпизодами.
Вальс-макабр построен им как
посвящение снятому спектаклю Федора
Лопухова: в исполнении молодого Егора
Симачева «инспектор по качеству»
Гаврилыч, распугивающий всех
натуральной косой, словно подрубал
ноги персонажам своего колхоза-театра.
В нем даже брезжило портретное
сходство с товарищем Сталиным, по
распоряжению которого в 1936-м запретили
«Светлый ручей».
Балет разбит на множество сцен,
продиктованных музыкальными
дивертисментами и кинематографическим
мышлением крупных и общих планов.
Ратманский занят не столько
формообразованием (путь крупных
мастеров), сколько словообразованием
танца-аттракциона, трюка и гэга. Отсюда
готовые концертные номера адажио Петра
и Зины, свидания Пожилого дачника и
Классического танцовщика, переодетого
Сильфидой, ухаживания приезжего
Гармониста за школьницей Галей,
отношения Дачника и Дачницы,
примирение Горцев с Кубанцами при
участии Классической танцовщицы,
встреча Зины с колхозницами,
поставленная как танец восходящего дня.
Во всех этих партиях соперничают
между собой разные составы. Мария
Александрова олицетворяет масштаб
созидательно-разрушительной силы в
роли Классической танцовщицы. Она (а
кто же еще?) задумывает все
переодевания, водит за нос и чужого
ухажера Петра, и Пожилого дачника, и
Молодящуюся дачницу. Екатерина
Шипулина в той же партии играет скорее
в игры карнавальной ночи, воплощая
образ женской красоты послевоенных лет.
Как Классический танцовщик премьер
Сергей Филин был вынужден надеть
тюнику и встать на пальцы (что он и
сделал по-премьерски). У гротескового
солиста Яна Годовского это оказалось
второй натурой, настолько острее и
естественнее он выделывал женские па. А
молодой солист Руслан Скворцов
изображал дебиловатую Сильфиду,
знающую себе цену. Балет полон
актерских открытий, но погоду в нем
делает главная пара классических
танцовщиков — кто танцует, таков и
спектакль. А «Светлый ручей» под знаком
Ратманского — смех сквозь танец.
[ вверх ] [ следующая ]
|
