Дмитрий Шостакович
Светлый ручей
Балет в 2-х актах
Либретто Ф.Лопухова и А.Пиотровского.
пресса о спектакле |
|
Газета, 18 апреля 2003 года
Алексей Ратманский: "Смеяться на
балете у нас считается неприличным"
Сегодня в Большом театре
состоится вторая после "Собора
Парижской Богоматери" Ролана Пети
балетная премьера сезона - Алексей
Ратманский, премьер Датского
королевского балета и самый
востребованный российский хореограф,
поставил «Светлый ручей» Дмитрия
Шостаковича. С Алексеем Ратманским
встретилась корреспондент ГАЗЕТЫ
Ольга Гердт.
- Репетирую я в Большом театре, вдруг
подходит какой-то человек и спрашивает:
«Балет ставишь?» Ставлю, говорю. «Ну
ставь-ставь, все равно лучше Петипа не
сделаешь». Ну, уж это, говорю, точно. А
Волочкова, спрашивает, у тебя танцует?
Нет, говорю, не танцует. Это хорошо,
говорит, что Настя не участвует в этой
химере. Так и сказал: «химере».
- Год назад, еще перед премьерой
вашей «Золушки» в Мариинке, вы сказали,
что у вас так много заказов на
постановки, что, возможно, придется
выбирать - танцевать или ставить.
Пришлось выбирать?
- Слава Богу, нет. С заказами я
постепенно разобрался - и в Копенгагене,
и в Стокгольме, и в Сан-Франциско. Так
что удалось и потанцевать немного.
- Недавно в Москве показывали ваш
первый большой балет «Прелести
маньеризма». Сегодня он воспринимается
как манифест какого-то нового стиля,
который вы предложили артистам,
привыкшим к патетике и героике. Вы
помните, как возникло это слово «маньеризм»?
- Не помню. Это так давно было - шесть
лет назад. Но я точно не думал ни о каких
манифестах. Я просто получил заказ -
поставить балет для четырех солистов
Большого театра. После какого-то
концерта, где я с женой танцевал свой
номер, ко мне подошла Нина Ананиашвили
и дала визитку. Так все и получилось. С
артистами такого ранга я до этого не
работал и понятия не имел, ни как с ними
обращаться, ни что им предложить. Но как-то
почувствовал, что надо сделать именно
так. Не так, как они привыкли. Понимаете,
о чем я?
- Мне кажется, вы предложили
артистам поиронизировать и над собой, и
над серьезным искусством балета. Это и
сейчас смешно до колик. Но вы заметили,
какая сдержанная у нас публика? Ей
смешно, а она терпит и не смеется.
Почему?
- Наверное, считается неприличным
смеяться на балете. Мне кажется, это что-то
местное. На Западе очень раскованная
публика. Если им смешно - они смеются.
Хотя, конечно, есть вещи, которые смешны
у нас, а там они не проходят. Балетный
юмор - вообще вещь специфичная, как и
юмор музыкантов. В партитуре «Светлого
ручья» Шостаковича, например, есть
очень смешные вещи. И это самое
удивительное, если вспомнить этого
серьезного человека в больших толстых
очках, с такими тонкими, плотно сжатыми
губами. В «Светлом ручье» столько
иронии, юмора, что было бы странно
делать из этого материала очень
серьезный спектакль.
- На пресс-конференции, посвященной
планам Большого театра, один чиновник
оговорился: «Алексей Ратманский
поставит балет Шостаковича «Светлый
путь». Он имел в виду, конечно, «Светлый
ручей».
- Что-то в этом духе - по сюжету это
действительно «светлый путь». И Федор
Лопухов, которого в 1936 году уничтожили
за эту постановку, хотел сделать очень
светлый балет. Ведь по либретто - это
чистый водевиль, очень легкая комедия.
И Шостакович во всем следовал либретто:
написано "лает собака" или "едет
велосипед" - и у него лает собака и
едет велосипед…
- «Светлый ручей» - действительно
ваш материал или это «просто заказ»,
который вы выполняете?
- Это абсолютно мой материал, я мечтал
об этом. А музыку впервые записал на
диск Геннадий Рождественский. Мы
обсуждали идею этой постановки, когда
он был руководителем Большого театра.
- Когда вас стали приглашать
Мариинский театр, Большой - приходилось
ли идти на какие-то компромиссы? Было ли
какое-то противоречие между вашим
стремлением играть с большими стилями
и необходимостью им все-таки
соответствовать?
- Нет, не могу сказать. Возможно, и были
какие-то проблемы, но они были у меня, с
самим собой. Но чтобы кто-то в театре - в
Большом или в Мариинке - говорил мне:
вот так делать не надо, у нас так не
принято - такого никогда не было. И в том
и в другом театре ко мне относятся с
пониманием и ничего не диктуют.
- У вас репутация хореографа, очень
чуткого к коллегам. Но вот «Щелкунчик»
в Мариинском театре с Михаилом
Шемякиным у вас не получился. В
интервью Газете он объяснял это тем,
что вы пытались навязать ему свою
концепцию…
- Хореограф не может не определять
концепцию, вернее, хореограф не может
быть отстранен от концепции. Потому что
это он - автор балета. Именно он
сочиняет текст, создает то, что
является тканью балетного спектакля.
Если это не так, это уже какой-то другой
жанр. В случае же с Михаилом Шемякиным я
как раз изо всех сил старался
подстроиться под его концепцию. Но
проблема в том, что Шемякин хотел
контролировать все. Абсолютно все.
- Правда, что вы предлагали ему
изобразить Ельцина с семьей во главе
крысиного царства?
- Да нет же, это ерунда, и она
повторяется из одного интервью в
другое.
- К счастью, этот разлад не помешал
вам позже в той же Мариинке поставить «Золушку»…
- «Щелкунчик» тоже не пропал. Так
получилось, что благодаря отставке в
Мариинке - а это была именно отставка - я
над этим балетом поработал трижды.
Сначала сделал дивертисмент на Вечере
новой хореографии в Копенгагене. Потом
с артистами в Мариинском театре успел
поработать - я же не сразу ушел из
проекта, а репетировал. А через полгода
поставил «Щелкунчик» в Датском
королевском балете. Многое из той
лексики, которую я готовил для Мариинки,
я использовал в этом балете. Но там,
конечно, совсем другое решение
сценографическое и идейное.
- Вы однажды сказали, что русскому
хореографу трудно утвердиться на
Западе, потому что там считают, что «русские
не умеют ставить балеты». Такое
предубеждение действительно
существует?
- Думаю, что да. Я сужу по рецензиям на
гастроли из России. В первую очередь их
не устраивает именно хореография.
Качество современной хореографии.
Считается, что российские хореографы
очень отстали. Хвалят только Бориса
Эйфмана, правда, с оговорками.
- А что пишут о вас?
- В Америке писали, что я ставлю не по-русски.
Я для них какой-то нетипичный русский
хореограф.
- Здесь вообще-то пишут то же самое.
- Может, я где-то посередине? Меня
лично интересует все, что было в
советском балете до Григоровича. Такие
хореографы, как Чабукиани, Вайнонен,
Лопухов, Лавровский, тот же Ростислав
Захаров, не говоря уже о Голейзовском и
Якобсоне. Мне кажется, нам надо больше
восстанавливать балеты именно этих
хореографов, чтобы понять, какое
направление существовало, но, может
быть, не получило развития.
- Ваш однокашник, танцовщик Владимир
Малахов сейчас руководит балетом Staatsoper
в Берлине. Он рассказывал, что на него
вы и делали первые свои балеты - еще в те
времена, когда жили в одной комнате в
общежитии МАХУ. Это так?
- Первый балет, который был поставлен
на Володю Малахова в училище, назывался
«Черная кошка»: Малахов в черных
колготках прыгал в нашей комнате с
кровати на кровать, изображая кошку.
Второй балет, тоже комнатный, назывался
«Диана и Актеон». Малахов был Дианой, я -
Актеоном, а Гена Янин (солист Большого
театра. - ГАЗЕТА) - «все остальные
персонажи». Это был уже большой балет.
Еще мы исполняли танец двух доярок -
наверное, это я уже тогда к «Светлому
ручью» готовился. Малахов встретил
меня на фестивале в Мариинском театре в
прошлом году и сказал: «Ну, лексику-то я
знаю». Так что тех «двух доярок» я могу
вполне включить в «Светлый ручей». А
Янин исполняет теперь роль Гармониста
в «Ручье» . Роль доярки в силу известных
причин я ему доверить не могу, но
Гармонист он замечательный.
- Поставить что-нибудь в Staatsoper
Малахов вам не предлагал?
- Я думаю, если бы он даже захотел, то
не стал бы сейчас мне ничего заказывать.
Он и так уже наприглашал много русских
исполнителей, и сам много танцует. А
руководить театром - дело политическое,
здесь надо быть осторожным и думать не
столько о своих пристрастиях, сколько о
том, что необходимо театру. А то скажут:
вот, устроил тут филиал русского балета.
- У российских танцовщиков,
штурмующих Европу, есть конкуренты -
киевляне. Вы ведь тоже из Киева?
- Я вообще-то родился в Ленинграде, но
родители из Киева. Я жил там до десяти
лет и приехал работать в Киев сразу
после училища.
- Очень многие имена танцовщиков-киевлян
сейчас на слуху - Денис Матвиенко,
Андрей Сарафанов, в Лондонском
королевском балете - Алина Кожокару,
Алексей Ратманский, наконец… Там, в
Киеве, какой-то воздух особый?
- Не знаю. Может, радиация? Я мог бы
добавить еще имена к этому списку -
премьеры АВТ в Нью-Йорке Ирина
Дворовенко и Максим Белоцерковский;
Иван Путров, который танцует в Covent Garden -
они тоже из Киева. Путров недавно
станцевал в Лондоне с Алиной Кожокару,
я читал прессу, все были в восторге. Он
совсем молодой, ему лет двадцать с
небольшим.
- После премьеры в Большом что
будете делать?
- Буду ставить «Анну Каренину»
Родиона Щедрина в Датском королевском
балете. Премьера ровно через год, в
апреле 2004-го.
- «Каренину»? Вам заказали?
- Нет, это моя идея, я сам предложил.
- Алексей, там ведь несмешная
история, не обхохочешься…
- Я знаю. Меня в Дании уже спрашивали:
"Неужели, будешь комедию делать?"
Конечно, это очень неожиданный для меня
материал. Но, понимаете, есть много
вещей, которые, думаю, я могу сделать
легко и быстро. Но мне интересно
рискнуть.
|
