|
Дмитрий Шостакович
Светлый ручей
Балет в 2-х актах
Либретто Ф.Лопухова и А.Пиотровского.
пресса о спектакле |
|
Ведомости, 23 апреля 2003 года
Анна Галайда
Колхозная песня
"Светлый ручей" в Большом
театре
На Новой сцене состоялась
премьера балета "Светлый ручей"
Алексея Ратманского. В нем хореограф
совместил и уважение к истории
Большого - которой театр так дорожит,
что за несколько десятилетий едва не
окостенел в верности традициям, - и
собственное видение светлого
балетного пути.
В современную эпоху тотального
дефицита хореографов 34-летний
Ратманский превратился в "Скорую
помощь" для ведущих российских
балетных трупп. Обычно его зовут после
изматывающего сотрудничества с
западными классиками, фантазия которых
неизменно отказывается укладываться в
рамки предварительных договоренностей.
Поэтому сил на почтительное отношение
к соотечественнику, пусть и ставящему
для Балета Сан-Франциско, Шведского
королевского балета и даже
возведенному в ранг рыцаря ордена
Датского флага (по совместительству с
балетмейстерской работой Ратманский -
премьер Королевского балета в
Копенгагене) , не остается: его загоняют
в рамки производственной
необходимости, то вставляя в руки
готовый сюжет и музыку, заказанные для
каких-нибудь гастролей, то
благотворительно расчищают для танцев
пять метров сцены, загруженной
самовыражающимся художником, то вообще
предлагают подстроиться под чужой
канкан идей. И Ратманский вдохновенно,
в "окнах" между собственными
выступлениями, производит очередного
фаворита национальной театральной
премии "Золотая маска" (впрочем, по
каким-нибудь недоступным логике
соображениям она почти всегда в
последний момент уплывает в другие
руки).
"Светлый ручей", вопреки
традиции, оказался выбором самого
Ратманского. Услышав диск Геннадия
Рождественского с записью этого балета
Шостаковича, который в 1935 г. был
раздавлен определением "балетная
фальшь" в передовице "Правды",
хореограф чуть ли не год убеждал
Большой театр в жизнеспособности
спектакля о колхозе 30-х гг. Самыми
недоверчивыми в этой ситуации
оказались балетные звезды, в ходе
постановочных репетиций одна за другой
срывавшиеся с орбиты спектакля.
Никакие ссылки на имена Лепешинской,
Ермолаева, Моисеева, Суламифи и Асафа
Мессереров, танцевавших в свое время
главные партии в "Светлом ручье",
делу не помогли: мало кто из премьеров
осмелился увидеть себя не в пачках и
трико, а в пестреньком ситчике. Впрочем,
Ратманский известен тем, что ногами
рядовых тружениц кордебалета способен
сделать спектакль на зависть "божественным".
Так же, как и своей любовью к играм с
историей и в историю. Его дар оказался
заразителен: на польках и фокстротах
Шостаковича оркестр под руководством
дирижера Павла Сорокина "оторвался"
так, будто это Дунаевский, а художник
Борис Мессерер (отец и тетка которого в
ролях Классических танцовщиков
украшают рекламный плакат премьеры) ,
сначала расписав монохромный
увертюрный занавес лозунгами "Каждая
кухарка должна научиться управлять
государством! ", "Доярки, добьемся
высоких удоев от каждой фуражной
коровы! ", "Беспощадно громить и
корчевать троцкистско-бухаринских
выродков! ", "Всем попробовать пора
бы, как вкусны и нежны крабы! ", потом
разрисовал задники золотящимися
нивами, пустил по ним "живые"
трактора и самолетики, а в колхозном
парке воздвигнул собственный вариант
девушки с веслом.
Сам Ратманский, пересказывая историю
о том, как в колхоз приехала бригада
столичных артистов и как жена агронома
Петра затейница Зина оказалась
профессиональной балериной, параллель3но
с удовольствием реконструировал
историю советского балета. Для этого
ему не пришлось овладевать профессией
хореографа и копаться в пыльных
гарвардских архивах. Просто из своей
генетической памяти он извлек
спортивные пирамиды, азарт
поставленных Игорем Моисеевым парадов
физкультурников на Красной площади,
кинохронику танцев Ольги Лепешинской и
Петра Гусева - немыслимые "рыбки"
вниз головой, фотографии Викторины
Кригер, танцующей лезгинку на каком-то
военном корабле. Впрочем, аутентичное
воспроизведение стиля 30-х для
Ратманского столь же бессмысленно, как
и социологическое исследование
советского колхоза в балете. И его
балет выстроен по всем классическим
канонам: пожилые колхозницы, как
принято в респектабельных старинных
балетах, вальяжным пешеходным шагом
прогуливаются под задником, молодые
вылетают на сцену общим огромным jete и
дружно передвигаются акробатическим
колесом, встретившиеся после
многолетней разлуки подруги общаются
на языке глухонемых - на самом деле
традиционной балетной мимикой. Петр
объясняется в любви гастролерше,
приложив ладони к сердцу (Юрий Клевцов
идеально соответствует этой роли по
темпераменту и фактуре) , гастролерша -
разумеется, балерина и демонстрирует
темперамент, как и во времена
Кшесинской, виртуозным соло на фоне
кордебалета танцующих мужчин (Марии
Александровой это удалось блестяще) , а
интрига раскручивается при помощи
переодевания - Классический танцовщик
является на свидание в костюме
Сильфиды (Сергей Филин в этой роли
круглил ручки корзиночками поточнее
сильфид-женщин и, даже пародируя
балетные штампы, не забывал об
идеальной чистоте позиций).
Во взгляде Ратманского не отразилось
никакого обличения нашего советского
прошлого - его кубанский колхоз "Светлый
путь" имеет те же географические
координаты, что и пейзанская деревня на
границе Силезии в "Жизели". Видимо,
поэтому публика реагировала на него,
как на фильм "Кубанские казаки", -
предпочитая хохотать над водевилем и
оставив истории ее трагические реалии.
[ предыдущая ] [ вверх ] [ следующая ]
|
