|
Фото Игоря Захаркина
Михаил Глинка
Руслан и Людмила
Опера в 5 действиях
Либретто В.Ширкова и В.Бахтурина в
редакции Е.Левашева и Н.Тетериной по
одноименной поэме А.С.Пушкина
Пресса о
спектакле
|
|
Культура, 8 мая 2003 года
Лариса Долгачева
О поле, поле, кто тебя усеял...
Сенсации "Руслана и
Людмилы"
Если бы не идея Большого поставить
оперу Глинки, отечественное
музыкознание так и пребывало бы в
убеждении: сохранились только две
партитуры "Руслана и Людмилы", а
академическое собрание сочинений
композитора есть истина в последней
инстанции. Но, приступив к работе,
дирижер Ведерников, известный
склонностью к аутентизму, не
удовлетворился наличным нотным
материалом и призвал группу ученых
поискать что-нибудь поубедительнее.
Ученые "перепахали" петербургские
и берлинские архивы, попутно вдохновив
габтовских и консерваторских
библиотекарей на изыскания в
собственных архивах. И что же? Сенсация.
Как оказалось, сохранились не два, а
девять различающихся между собой
комплектов "Руслана", и их
сопоставление позволяет теперь
значительно приблизиться к замыслу
Глинки. Заодно выяснилось, что
академическое издание партитуры
академическим категорически считать
нельзя, потому как оно не соответствует
ни одному из подлинников и базируется
на произвольном смешении разных
источников (между тем именно по нему
последние полвека и ставились все наши
"Русланы").
Сенсация претворилась в
международную конференцию и еще
претворится в новое издание "Руслана
и Людмилы", основанное на берлинской,
самой подробной партитуре. Тот же, кто
эту сенсацию спровоцировал (то бишь
театр), пока удовольствовался лишь
частью открытий. Для постановки взят
нотный материал, найденный у себя "дома".
А почему, к примеру, не лучший,
берлинский? Потому что театру пришлось
бы ждать заказанную факсимильную копию,
а публике – причем до неопределенного
срока – спектакль.
...Не Крамера, не Фильштинского и не
Орлова предполагали поначалу
пригласить на "Руслана". Но когда,
в особенности после открытий ученых,
стало ясно, что музыка в постановке
пойдет по путям аутентизма, "сцену"
решили отдать новаторам – во имя
равновесия. Как водится в последнее
время, оборотились на Питер. А уж
невские варяги не ударили в грязь лицом
и предъявили свою сенсацию – доселе
невиданный (по крайней мере у нас) тип
концертной постановки.
Все в ней напоминало настоящий
спектакль. Геометрические объемы
Александра Орлова раскинулись во всю
сцену, выгородив для действия
эффектный пятачок. Свет Глеба
Фильштинского рождался по
подробнейшему сценарию.
Костюмы Ирины Чередниковой являли
собой приличный и в любой полноценной
постановке гибрид концертного платья и
характерных для каждого персонажа
деталей. Режиссер Виктор Крамер не
оставлял ни хору, ни солистам и зазора
для ничегонеделания. Более того –
провоцировал на подозрение: а нет ли
здесь какой концепции? Выходило – есть.
Треугольники с ромбами, составляющие
декорации и то и дело появляющиеся в
руках героев, намекали о поиске
человеком своей половины (треугольники
– одиночество, но их можно сложить, вот
вам и ромб как полнота бытия). И тем не
менее "Руслан" спектаклем не был.
Все чудеса изобретательности (прежде
всего режиссерской) – только
затейливый антураж для выходов
солистов, которые, в свою очередь,
совершали затейливые телодвижения и
образовывали затейливые композиции. Но
не производили на свет ни ролей, ни
действия. Заказ выполнен: получите
концертное исполнение, да в упаковке,
от которой не оторваться. А это, между
прочим, феномен – учитывая, что опере-красавице
фатально не везет со сценическим
воплощением, и она живет, чуть не все 160
лет сопровождаемая зевотой публики и
приговором критики: для сцены
решительно не годится.
Если на той чаше весов, куда
определили "сцену", происходило
нечто невиданное, то на другой – нечто
неслыханное. В том числе в прямом
смысле слова. Еще в "Хованщине"
Александр Ведерников попытался
уловить аромат далекой эпохи, вооружив
сценический оркестр натуральными
духовыми инструментами. Теперь
указанный аромат взялись производить
тотально – в самой оркестровой яме.
Было закуплено девять копий
аутентичных инструментов – фортепиано,
арфа, литавры, медные духовые. Почему
именно эти, ответ есть: аутентичная
скрипка, к примеру, погоды не сделает, а
вот звук глинковского фортепиано
отличается от звука его сегодняшнего
потомка кардинально. Этак обогатив
оркестр, а заодно избавив его от
пятиструнных контрабасов, о которых и
слышать не слышали в глинковские
времена, Ведерников взялся осваивать
уточненную партитуру. Результат:
весенняя свежесть и шарм, вновь
обретенные оперой. Парадокс
заключается в том, что в этих райских
кущах был заключен ад – несостоявшийся
театр.
Подозрение, что Александр Ведерников
не театральный дирижер, существовало
давно. Но до "Руслана" его изъян в
такой степени не обнажался. А теперь
как на ладошке. И это в некотором роде
стало третьей сенсацией постановки,
поумерившей величие затеянной им
революции.
Сколь мастерски и любовно лепил
дирижер лирические и дивертисментные
эпизоды, столь равнодушно взирал на
характерные. Смятение после похищения
Людмилы, героические битвы Руслана с
Головой и Черномором, сарказмы
знаменитого Марша – ничего не было
сыграно. Нигде не проступила
глинковская драматургия. И в условиях
концертного исполнения, когда и на
сцене не театр, а его фантом, ее
отсутствие нечем было прикрыть. Даже
вокальным блеском. Потому что блеска не
было. И сценография, заполонив сцену,
отчаянно глушила звук, и пестрый ряд
вокалистов представлялся не яхонтами-бриллиантами.
Почти все отвечали урок. Почти все
боялись в себе эмоциональности, а в
музыке – по-россиниевски искристого
стиля. Он и дался по сути одной Людмиле
– Екатерине Морозовой, с легкостью,
выразительностью, пластичностью
летавшей по глинковскому поднебесью. К
полетам располагал и культурный,
мягкий голос Максима Пастера (Баяна), но
эмоциональная статуарность слишком
тянула его к грешной земле. Где прочно
стояли прочие концертанты, так или
иначе муча себя, Глинку, публику. Тарас
Штонда – Руслан в поисках стиля терял
опору и силу, обретая взамен тремоляцию
и пестроту тембра. Когда-то
сочноголосая Александра Дурсенева
превратила партию Ратмира в
расплывчатое унылое пятно. Виталий
Панфилов, только что, в "Похождениях
повесы", недурно справившийся с
вокальными задачками Стравинского,
пред ликом Глинки деревенел и открывал
публике глаза: а голос-то у этого Финна
небогат. Не стала откровением
Горислава мастеровитой Марии
Гавриловой, так и не раскрывшей, отчего
это Глинка называл рулады русской
хазарки "моя тоска". Но не став
откровением, единственным живым среди
прочих персонажем она стала. Фарлаф
Валерия Гильманова был что актерски,
что вокально лишен всякой колоритности.
А Вадим Лынковский в партии Светозара и
Ирина Долженко в партии Наины
демонстрировали только корректность.
Ноты, ноты и ноты видели они все перед
собой… потому что, похоже, только туда
и был направлен перст хозяина
постановки, за буквой забывшего о духе.
Так история, начинавшаяся за здравие,
пришла к финалу, на месте которого
раскинулось то самое поле, разоренный
вид которого до слез обескуражил
бедного Руслана.
[ предыдущая ] [ вверх ] [ следующая ]
|
