|
Михаил Глинка
Руслан и Людмила
Опера в 5 действиях
Либретто В.Ширкова и В.Бахтурина в
редакции Е.Левашева и Н.Тетериной по
одноименной поэме А.С.Пушкина
Пресса о
спектакле
|
|
Ведомости, 24 апреля 2003 года
Марина Дмитревская
Виктор Крамер: все - игра, а вот опера -
наркотик
Вчера в Большом театре прошла
премьера оперы Глинки "Руслан и
Людмила". Постановщик оперы - Виктор
Крамер, один из зачинателей новой волны
петербургской режиссуры прошедшего
десятилетия, создатель и руководитель
театра "Фарсы". Вместе с ним над
постановкой в Большом театре трудилась
фирма Kramer & Co.Production. Накануне премьеры
Виктор Крамер ответил на вопросы "Ведомостей".
В последние годы Виктор Крамер
практически покинул драматический
театр и успешно двинулся в сторону
оперы: "Троянцы" Берлиоза в Театре
Петербургской консерватории им.
Римского-Корсакова, "Царь Демьян"
в Мариинском театре, "Борис Годунов"
в Ла Скала и Мариинском, только что - "Руслан
и Людмила" в Большом. Параллельно
Крамер и его фирма осуществляют
постановку крупномасштабных зрелищных
акций: Московская театральная
олимпиада (программа "Сад Эрмитаж")
, "300 лет Великому посольству Петра I",
"300 лет российского флота", "200-летие
А. С. Пушкина", "100-летие Русского
музея", фестиваль фирмы Microsoft, "Бал
на Дворцовой" и многое другое. Но
деятельность Крамера и компании к
этому тоже не сводится. Он, как
говорится у Вампилова, "играет на
свадьбах и похоронах", ставит
праздники частным богатым лицам, некие
шоу вроде "Нападения на поезд", в
котором едут, празднуя дни своей жизни,
неведомые или ведомые миру персонажи,
он делает то, что еще недавно
относилось к сфере сервиса и как будто
не пристало делать художественному
человеку, поставившему "Гамлета".
Виктор Крамер успешен, весел и бодр -
что тоже противоречит образу бледного
питерского художника.
- Вы организовали свою компанию. Что
это за организация? Каков
профессиональный состав ее работников?
- Если взять оперу, шоу, кино, драму с
точки зрения эстетики или способов
работы режиссера, то разница между ними
есть. Но с точки зрения технологии все
состоит из элементов технического
обеспечения. В моей фирме работают люди,
которые понимают, что такое свет, звук,
где можно достать необходимое
оборудование, где что взять в аренду,
купить, заказать, как договориться по
ценам. Есть люди, которые занимаются
звуком, системами акустики. Бывают
приспособленные площадки, а бывают и
нет, и не только на открытом воздухе.
Недавно мы делали прикладную акцию - 10
лет отелю "Балчуг Кемпински" в
Москве, где гигантский, совершенно
жуткий атриум: скажешь слово - а тебе
три в ответ. Но мы разработали систему
достаточно хитрого звучания, придумали
заглушки и добились того, что звук был
великолепный. В команде есть люди,
которые занимаются артистами. У нас
большая компьютерная база.
- Артисты вам для чего?
- Для всего. Скажем, мы делали оперу
"Троянцы", и была собрана
пластическая группа, не имевшая
отношения к консерватории.
- А если вы ставите нападение на
поезд для богатых?
- Тогда мне нужны каскадеры. Значит, я
вхожу в базу данных "Ленфильма"
или "Мосфильма". У меня есть
представительская компания в Москве.
- Обслужить отель или сделать бал
Темирканову - это ведь не имеет
отношения к художественному
творчеству?
- Имеет, и самое прямое. В отличие,
может быть, от моих коллег я всегда
делаю то, что я хочу. Я встречаюсь с
заказчиком (вот сейчас меня просят
сделать встречу всех президентов в
Петергофе) и говорю: хорошо, я вам могу
вот это предложить. И предлагаю.
Художник - он художник везде. Я тут
общался с одним киношным продюсером, и
он говорит: ну понятно, это, мол, для
тебя как для меня реклама, а вот тут, в
другом, я себя реализую. А я говорю: нет,
для меня это не разделяется. А креатив -
это когда я сажусь с компьютером-ноутбуком
в Михайловском или в Летнем саду и
говорю: так, перевожу свой телефон на
секретаря. И три часа сижу. Я сижу,
птички поют. Может, пиво пью. И
придумываю. В это время весь офис пашет
на реализацию одной, другой, третьей
идеи.
- И чем занята сейчас ваша компания
Kramer & Co.Production?
- Именно наша компания и делает со
мной оперу в Большом. Мне, скажем, надо,
чтобы по четырем желобам лились
жидкости разных цветов и потом одна
жидкость их опередила. Если я начну
работать с Большим театром над этой
проблемой, я там же и умру. Но мои люди
привыкли к самым безумным идеям, к
необходимости реализовывать их в
короткие сроки.
- А как к этому относится
постановочная часть Большого театра?
- Для них это первый опыт. Но я сказал:
по-другому работать не буду, это мое
условие. Без своих ассистентов я не
буду работать ни в Ла Скала, ни здесь. И
они на это идут, потому что в данном
случае не я хожу, а ко мне ходят. Это не
оттого, что я капризный дядя, а оттого,
что это единственно правильный способ.
- Что для вас опера?
- На самом деле все - игра, а вот
оперный театр - это совершеннейший
наркотик. Причем я никогда этого не
предполагал. Если я вам скажу, что всю
жизнь в свободное от работы время я
слушал оперу, я сильно совру. Искренне
говорю: не слушал. Однажды Сережа
Стадлер сказал мне: "Я посмотрел твой
спектакль, давай сделаем вместе "Троянцев".
Я говорю: "Ну дай послушать".
Послушал и спрашиваю: "Ты это мне
предлагаешь всерьез? " Но он великий
авантюрист, и мы сделали "Троянцев"
в Оперной студии. Так я подсел.
- На что?
- Подсел на ощущение, которое
возникает всего три-четыре раза за
оперу.
- В чем оно?
- В соединении. На сцене люди, которые
не включают ничего, кроме
тазобедренного резонатора (не все, есть
исключения, но большинство таких, и я
уже отношусь к этому совершенно
спокойно). И вдруг они оказываются -
трубы Господни. .. Понимаете, мы так не
можем. Мы можем открывать рот,
подкладывать сколько угодно
предлагаемых обстоятельств, но у нас
никогда не получится спеть. А у них
получается. И вот он звучит, черт его
дери! Больше ничего, но - звучит. Звук
сам по себе - мощная эмоция. И вот когда
ты умудришься соединить свет, звук,
элемент легкого поворота пластики, да
еще семьдесят или сто человек оркестра
- это вдруг дает эффект, когда мурашки
по коже. Ни один драматический
спектакль по мощи никогда так сделать
не может. Это совершенно уникальная
вещь, которая ближе к архаическому
искусству - не современному, а почти
культовому, ритуальному. Но она дает
уникальную вибрацию. Вообще же опера
давно превратилась в некий ритуал,
несколько человек сидят с партитурами
в первых рядах и проверяют - правильно
ли поют? Им совершенно неважно, что
происходит на сцене, это имеет чисто
прикладное значение. И возникает
увлекательная задача - вдруг заставить
их отодраться от нот и смотреть.
- И вот вы делаете оперу в Большом. ..
- С Большим театром у нас длинная
песня. Я отказался от "Снегурочки",
потому что мне пытались навязать
концепцию. А в "Руслане и Людмиле"
попросили сделать концертную версию. И
вдруг, когда я прослушивал оперу Глинки,
я понял, что это вообще единственный
способ ее сделать. Ее нельзя делать как
спектакль. Либретто бредовое, и к
бедному Александру Сергеевичу оно не
имеет никакого отношения. У Глинки это
по структуре концерт, бельканто такое:
один вышел - попел, второй вышел - попел.
Лучше не слышать слов, но сама музыка
интересная. Поэтому концертное решение,
может быть, единственно возможное. И
когда я это озвучил Саше Орлову, Ире
Чередниковой, Глебу Фильшнинскому (нашей
творческой постановочной команде:
сценограф, костюмы, свет) , они поняли,
что я прав. Дай бог, получится. Это на
самом деле чистая афера.
- Что для вас важнее - процесс или
результат?
- Результат. Вообще же я трудоголик,
могу и хочу работать по 12 часов.
Единственный способ жить для меня - это
строить свой корабль каждый день. Быть
в этом честным, вот и все. Потому что
никто ничего не даст, ни на что
надеяться нельзя. Никогда. Потом только
отнимут - вот это могут. Ну это ж правда! |
