|
Николай Римский-Корсаков
Снегурочка
Опера в 3 действиях
Либретто композитора по весенней
сказке Александра Островского.
Фантазия на темы Николая Рериха.
Материалы о спектакле |
|
Консерватор, 6 декабря 2002 года
Петр Поспелов
Списали на эксперимент
Новая сцена Большого театра
открылась оперой, от которой
отказалась старая
Русский оперный театр должен ставить
классические русские оперы. Особенно
тяжелым грузом эта обязанность висит
на главных сценах страны, которым
пристало быть в глазах страны и мира
витринами национальных ценностей. До
поры до времени выручал большой
советский стиль, и по сей день половина
русского репертуара Большого театра -
это остатки его былой роскоши. Однако
руководство театра понимает - жить
только прошлым нельзя.
В уходе от прошлого есть два пути:
один - в настоящее, другой - в еще более
глубокое прошлое. Оба пути испробовал у
себя северный коллега москвичей
Валерий Гергиев: в Мариинке идет "Садко"
в реконструированных декорациях
начала века Коровина/Головина и
ультрасовременный "Китеж" в
постановке молодого режиссера Дмитрия
Чернякова. Композитор Римский-Корсаков,
автор обеих названных опер, в силу
своей экстравертности, выгодно
отличающей его от Мусоргского и
Чайковского, мужественно стерпел оба
театральных решения.
Выбирая для своей очередной премьеры
оперу "Снегурочка" того же самого
Римского-Корсакова, московский Большой
театр решил совместить оба творческих
подхода в одном спектакле. За основу
были взяты эскизы Николая Рериха, а
придумывать спектакль пригласили
молодежь - сценографа Алену Пикалову и
режиссера Дмитрия Белова,
постановщиков с репутацией
экспериментаторов. К себе в подмогу они
привлекли видеоартистов Павла
Лабазова и Андрея Сильвестрова, а также
хореографа Елену Богданович из области
contemporary dance.
Результат их труда послужил в
качестве долгожданного открытия Новой
сцены Большого театра. Произнося
торжественную речь перед занавесом,
премьер-министр Михаил Касьянов
заметил, что коллектив театра перерос
свое старое историческое здание, и
теперь молодым творцам есть где
заняться новаторскими поисками.
Вдохновленный словами
государственного мужа, трепетно
выступил оркестр, занавес раздвинулся,
и взору явилась завораживающая
сказочная картина: за прозрачным тюлем
съежились замерзшие фигурки, за ними в
темноте брезжила таинственная гряда, а
вдали видеоэкран полыхал вспышками
зарниц, в которых померещился Рерих.
Однако когда художник Дамир Исмагилов
зажег свой привычный свет,
оригинальный замысел стал быстро таять
и растаял задолго до главной героини.
Нетрадиционный родительский
коллектив родил ни "Снегурочку",
ни мышонка, ни лягушку. Весь спектакль
мы наблюдали, как его создатели
параллельно воплощают свои творческие
намерения, мешая друг другу и не доводя
каждое в отдельности до логического
конца. Идея совмещения эстетики
модерна с новыми технологиями,
обозначенная как "фантазия на тему
Рериха", обернулась с тем, что с
Рерихом воевали как с досадной помехой:
он был истреблен, хотя и не
окончательно, временами напоминая о
себе с видеоэкрана. Рериховские груды
камней превратились в громоздкую
парковую эстраду - что самое ужасное, с
перилами (техника безопасности?). На
заднем плане показывали
высокотехнологичное кино, мало
соотнесенное со структурой оперы
Римского-Корсакова. На переднем плане
теснились актеры, временами уезжая в
канализационные люки с дымом (подземное
царство), и танцоры-мимы, движения
которых с головой выдавали знакомую
эстетику Большого. Режиссер, отважно
запихнувший мизансцены в неудобное
пространство, пытался поведать историю
о приходе жертвенной христианской души
в древний мифологический мир. Но
внутренней поддержки от артистов не
получил: действие вышло формальным и
скучным. Весьма разочаровала
Снегурочка: Елена Брылева выводила
партию однообразно дрожащим голоском,
тускнеющим книзу, и даже не старалась
подкреплять пение актерской игрой.
Андрей Григорьев (Мезгирь), напротив,
очень старался, но партия была низка
для его лирического баритона.
Помпезные и не слишком внятно поющие
Купава и Лель в исполнении Елены
Зеленской и Ирины Долженко никак не
способны были послужить главной
героине учителями теплой человеческой
любви. Тенор Михаил Губский был
единственным певцом из назначеных
театром в первый состав, кто выдал
яркую вокальную работу (хотя и не
обошелся без фальцета). Положение мог
бы спасти дирижер - но маэстро Николай
Алексеев был хорош лишь в паре чисто
симфонических эпизодов, и наполнить
текучей жизнью оперные формы не смог.
Новая сцена Большого, технически
оснащенная и акустически сносная (хотя
и проблемная), открылась не самым
впечатляющим проектом. Часть его бед,
вероятно, проистекает от того, что он
был задуман отнюдь не для Новой, а для
Основной сцены. Но замысел оказался
трудноподъемным для старого здания, не
сулил однозначного успеха у широкой
публики и был сослан в филиал, где
прошел жестокую пространственную
утруску.
А тем временем в маленьком московском
театре "Геликон-опера" в 100-летию
Кащея Бессмертного поставили оперу о
нем того же композитора Римского-Корсакова.
Там постановщик Дмитрий Бертман и его
коллеги не замахивались на Рериха и
культурный диалог с модерном, а сделали
детский мультик, где злой Кащей подобно
космическому монстру сидит перед
компьютером в своей зловредной
лаборатории и все в таком духе. Поют не
лучше и не хуже, чем в Большом,
лицедействуют лучше. Длится не четыре
часа, а всего час. Слов тоже не
разобрать, но дети сидят тихо и все
понимают. Простенькая телевизионно-китчевая
работа на поверку оказалась лучшей
альтернативой большому стилю, нежели
претенциозный и утонувший во
внутренних проблемах проект
общенациональной сцены.
[ предыдущая ] [ вверх ] [ дальше ]
|
