Николай Римский-Корсаков
Снегурочка
Опера в 3 действиях 
Либретто композитора по весенней сказке Александра Островского.
Фантазия на темы Николая Рериха.

Материалы о спектакле

Российская газета, 2 декабря 2002 года

Валерий Кичин

Сон в зимнюю ночь

Новая сцена Большого театра открылась весенней сказкой

СОБЫТИЕ века: в Москве построен и открылся новый Большой театр. У русской музыкальной академии появилась еще одна сцена, которую предполагают сделать экспериментальной.

Таких театральных зданий больше не строят - в мире господствует современный стиль, где есть размах, но нет помпезности. Филиал ГАБТ возвращает нам величественность "сталинского ампира": колоннады, лепка, мрамор, хрусталь. Это новый Театр Красной Армии, еще одна станция метро "Маяковская" с неизбежной поправкой на стиль новой Манежной площади с корабельным акцентом, который так любит Церетели.

В вечер открытия новое здание продемонстрировало свои возможности. "Снегурочка" - идеальный подиум для представления электронной мощи сооружения: в монументальной пантеистической опере Римского-Корсакова заложены все возможности для зрелища, какого не бывало. В ней вагнеровская эпичность и размах языческих празднеств, самоистязание русской лирики и экзотика фантастической страны берендеев. В ней ворочаются космические силы, движутся планеты и звезды, чередой проходят времена года. Эта опера дивно красива по музыке, но почти никогда не удается в театральном воплощении: солнечный гений Римского-Корсакова не менее загадочен, чем сумрачный Вагнера, - монументальность сюжетов делает спектакли усыпительно громоздкими.

То, что придумал молодой постановщик Дмитрий Белов, точнее всего назвать чарующими картинами. Это спектакль гипнотический, и он воспринимается скорее по законам дискотеки, нежели театра. Дискотека вгоняет в транс, когда музыка сама по себе перестает быть содержательной и выполняет функцию физиологического допинга. Нет ничего более противоположного раскаленной попсе, чем замороженная мелодика "Снегурочки", но механика воздействия приблизительно та же: надо уснуть с открытыми глазами и воспринимать музыку так, как ее воспринимает растение, - ориентируясь на свет и ритмические колебания воздуха. Этому сильно способствует полное отсутствие у солистов того, что зовут дикцией. У хора, впрочем, тоже.

Огромная сцена уютного зала отдана роскошному шоу. Пройдя хорошую школу Екатеринбургской оперетты и нашумевших московских мюзиклов, Белов знает, чем поразить воображение: невиданная светоцветовая палитра спектакля как раз и составляет обещанный эксперимент на оперной сцене. Здесь компьютерные фоны, которые способны мерцать и перетекать из тьмы в слепящий свет, становиться глубокой заводью или микрокосмосом лесной поляны, а также бездонным небом с вполне реальными облаками. Ранее такое достигалось корявыми средствами кино: склеенная в кольцо прыгающая и сильно исцарапанная пленка напоминала о несовершенствах бытия. Это все было - значит, эксперимент состоит в успешном приспособлении к старым задачам ультрасовременных технологий. Результат превзошел ожидания.

Солисты, хор и даже балет Большого театра стали элементами циклопической мозаики, наподобие фигурок спортсменов, которыми в сталинские времена на стадионах выкладывали марсианские узоры. Фантастические костюмы Марии Даниловой то мерцают лоскутками импрессионистических мазков, то застывают серебристыми волнами, и тогда фигуры статистов становятся подобны древнеримским статуям; вся эта масса живописного тряпья вспыхивает под лучами световых пушек, заливая сцену то золотом, то багрянцем. Это та цветомузыка, о которой мечтал другой русский гений, и даже та, о которой он мечтать не смел.

Художник спектакля Алла Пикалова воссоздавала Рериха с его попытками разгадать "Снегурочку". Рерих обогнал время: пиксельные ячейки мозаик, светящиеся платформы-небоскребы, возносящие действие едва ли не под колосники, вполне соответствуют компьютерной стилистике - на основе спектакля теперь можно сделать увлекательную бродилку с чудищами опять же под музыку Римского-Корсакова. Возможно, здесь будущее возрождение оперы как популярного действа: в каком еще жанре задействовано абсолютно все, что придумало человечество для утешения глаза и духа?

Как бывает в таких случаях, самым узким местом спектакля оказалось его традиционное наполнение: солисты, хор и оркестр Большого театра. Они перекочевали на новую сцену со старой, не претерпев заметных перемен. Звучание оркестра, ведомого Николаем Алексеевым, добротно и тяжеловесно, темпы немыслимо заторможенны. Говорят, на генеральной репетиции все шло живее, так что грузность музыки спишем на премьерную усталость. Более всего мох заметен в решении образа Леля: партия написана для альта, который чаще заменяют крепким меццо, что в свою очередь неизбежно ассоциируется с фундаментальной оперной дивой и менее всего с шустрым и неверным пастушонком - божком любви. Распад образа обычно компенсируется дивным вокалом, чего на этот раз не случилось (Ирина Долженко). Наиболее яркой (в том числе и по костюмам) фигурой уже не впервые в этом сюжете оказалась сладострастная Купава, в которой бурлит языческое начало вплоть до неистребимого габтовского вибрато, когда выписанная в нотах мелодия становится почти неузнаваемой (Елена Зеленская). Сама же Снегурочка у Елены Брылевой оказалась неожиданно теплой, совсем не замороженной; когда она жалобно поет свое "Как больно здесь!" - на тающую, готовую каждый миг прерваться ноту зал откликается давно забытым в оперном жанре чисто фабульным сочувствием. Сама сцена таяния душераздирающе красива и передает щемящее чувство неотвратимости как весны, так и смерти: световое мерцание делает хрупкую фигурку героини прозрачной, на сцене успешно достигается тот самый эффект, который доселе был принадлежностью американских фильмов ужасов: только что живой человек оплывает и растекается лужицей.

В морозную московскую ночь уходишь как после волшебного сна.

[ предыдущая ] [ вверх ] [ дальше ]