|
Морис Жарр
Собор Парижской Богоматери
Балет в 2-х действиях
Либретто Ролана Пети по одноименному
роману Виктора Гюго
Материалы о спектакле |
|
Новые известия, 18 февраля 2003 года
Светлана Наборщикова
Красавец и чудовище
"Собор Парижской Богоматери" воздвигнут на сцене Большого театра
Для Парижской оперы, которой Ролан Пети предназначил свое создание, "Собор" стал событием эпохальным. Балет ознаменовал прорыв современной хореографии на самую консервативную французскую сцену и начало новой репертуарной политики, уравнявшей танцевальные новации со спектаклями наследия. Для Большого театра, получившего спектакль 38 лет спустя, явление "Собора" влечет последствия менее судьбоносные, но тесно связанные с потребностями текущего дня. В их числе - крепнущие связи с мэтром Пети, который несмотря на свои неполные восемьдесят является дееспособным хозяином многочисленных балетов; кое-что из них может появиться на московской сцене. Сюда же, кроме известных надежд на "вывоз" (что сомнительно при нынешней глобализации: отметившийся на многих сценах "Собор" не слишком лакомая приманка для импресарио), можно добавить укрепление контактов с Парижской оперой, заинтересованной в пропаганде своих достижений (о конкуренции речь не идет: лучше парижан балет, созданный с учетом их специфики, не сделать), Наконец, это повод пополнить афишу сочинением, соответствующим большому стилю Большого балета. В "Соборе" имеются все необходимые компоненты: авантюрный сюжет с большими страстями, мощные кордебалетные сцены и яркие сольные партии.
За годы употребления балет еще не выработал свой ресурс и смотрится впечатляющим памятником минималистским шестидесятым. Неотразимо воздействует "готическая" сценография Рене Аллы): стилизованный силуэт двухбашенного фасада Нотр-Дам: гигантские колокола звонницы; выезжающие планшеты-помосты, позволяющие чередовать мизансцены с кинематографической динамикой. Не стареют придумки баловня парижской моды Ива Сен-Лорана, автора будто созданных для престижных дефиле платьев-трапеций со шнурованными корсажами и лаконичных, витражных цветов мужских камзолов. В струе композитор Морис Жарр (сегодня больше известный, как отец "электронщика" Жан-Мишеля Жарра), по части владения секретами дансантности наследующий Минкусу и Пуни, а по разделу оркестровки усвоивший уроки Прокофьева. Здесь ему в помощь оркестр Большого (дирижер Павел Клиничев), играющий сбалансированно и точно.
Ролан Пети по-прежнему считает современной хореографию, основанную на правоверной классике и расцвеченную модернистскими углами и изломами. Говорит, что никогда ее не менял, хотя очевидцы московского спектакля Grand Opera (1970) утверждают, что партия Эсмеральды, укомплектованная двойными и тройными пируэтами в обе стороны, была на несколько порядков сложнее. Труппа Большого хорошо освоила язык маэстро: кордебалет, достигший к премьере синхронности и драйва, в которые мало верилось еще на заключительных прогонах, заслуживает похвал без оговорок.
Иное дело четверка солистов, должных свести воедино усилия всех создателей и участников. Им есть что танцевать и играть, а где, как не в Большом, гордящемся своими танцовщиками-актерами, культивировать славные актерские традиции хореодрамы? Если оценивать спектакль с этих позиций, картина получается странная. Ни один из исполнителей не адекватен вверенному персонажу. Александр Волчков (Феб), возможно, слишком юн и наивен, чтобы изобразить жизнелюба и ловеласа, готового оседлать очередную кобылицу. А воспринимать его как отвлеченного героя-любовника мешает несовершенство сложения (хорошо бы юноше, обдумывающему премьерство, кроме аполлонического торса и ангельского лица, иметь ноги соответствующей формы и длины). Ян Годовский (Фролло), технически уверенный и хлесткий, мал ростом и теряется на просторах сцены, а внутренней мощи явно недостаточно, чтобы уверить партнеров и зрителей в своей гипнотической, по роли положенной власти.
Годовский и Волчков оказались в стартовом составе волей обстоятельств: заболели основные исполнители. Но удивительно, что с теми, кому изначально предназначались партии, дело обстоит не лучше. Эсмеральда, объект внимания мужского трио, не парижанка и не цыганка, а Светлана Лунькина, обладательница неплохой техники и красивых пропорций. Она эффектно появляется в центре рассыпающейся толпы; чисто, радуя четко прочерченными арабесками, танцует выходную вариацию. И забывает, что к красоте, как и к уродству, глаз привыкает быстро, а дальше, чтобы внимать и сопереживать, требуются более сильнодействующие средства. Глядя на госпожу Лунькину, не скажешь, откуда взялась ее героиня, кого она любит, кого ненавидит, чего боится. Даже на эшафот эта Эсмеральда идет хорошо вывернутой балетной походкой. Она не дерзкая, не резкая, не нежная, она - никакая. И если в академической классике от упомянутого качества еще может отвлечь совершенство линий, то в хореодраме оно просто уничтожает персонаж.
О Николае Цискаридзе в роли Квазимодо говорили задолго до премьеры. Танцовщик, восхваляемый за идеальность формы, в роли горбуна, балетный красавец в облике чудовища - чем не захватывающая интрига? О том, что существует понятие амплуа, и далеко не всякий классический солист органичен в характерном репертуаре, вспоминали немногие скептики. Тем более что и сам маэстро предназначал эту роль опытному премьеру. Премьер тщательно воспроизвел предложенный рисунок: косил диким взором, поднимал к подбородку плечо, топырил пальцы и сгибал колени. Иными словами, добросовестно пытался подчинить образу свою ладно вылепленную фигуру и раскованную мягкую пластику. Результат вышел за рамки заданного сюжета. Вместо кряжистого, вросшего в землю страшного и жалкого горбуна получилось вольное дитя джунглей, нечто среднее между Маугли и Тарзаном. И эмоции это существо выражало соответствующе - бурно и непосредственно, совсем иначе. чем подобает одинокому калеке-интроверту, раздираемому страхом и страстью.
Поклонники артиста ладоней не жалели. Но вот одна небольшая деталь. В финале красивейшего дуэта, где Квазимодо укачивает засыпающую Эсмеральду, обычно наступает прочувствованная тишина. Фанаты затеяли овацию, когда оркестр еще доигрывал каденцию. Вроде бы мелочь, а практикой доказано: если зрелище по-настоящему трогает, замолкает даже клака.
[ предыдущая ] [ вверх ] [ следующая ] |
