|
Ф.Мендельсон-Д.Лигети
Сон в летнюю ночь
Балет в 2 действиях
пресса о спектакле
|
|
Известия, 24 декабря 2004 года
Ольга Гердт
Оборотни наоборот
Вечером самого короткого дня в году, 22
декабря, в Большом театре показали
премьеру про самую длинную ночь, правда,
летнюю. В балете Джона Ноймайера "Сон
в летнюю ночь" солисты театра
учились искусству перевоплощения.
Тяжелее всего пришлось, как я понимаю,
тем, кто уже видел этот спектакль в
Парижской опере или, например, в
Гамбургском балете, которым Джон
Ноймайер руководит. "Сон в летнюю
ночь" - спектакль специфический.
Здесь мало просто выучить текст,
срисовать декорации и грамотно
поставить совершенно волшебный свет (его
тоже "сочинил" Джон Ноймайер). Надо
сшить такую "ткань", глядя на
которую совершенно невозможно будет
поверить, что она из настоящего
материала. Здесь деревья носятся по
сцене, проворные, как призраки, а
обитатели волшебного леса сделаны,
кажется, не из костей и мускулов, а из
какого-то футуристического материала.
Здесь герои должны не просто
перевоплощаться, а менять телесное
обличье - как у оборотней, у них должна
быть короткая память о том, кем они были
еще совсем недавно, то есть еще днем, до
волшебного то ли перемещения, то ли сна.
То есть, если, к примеру, Светлана
Захарова (Ипполита-Титания) и Николай
Цискаридзе (Тезей-Оберон) из ампирного
дворца попали в ночное царство фей, они
должны не только сбросить одежду, но и
приобрести животную грацию вкупе с
гуттаперчевостью.
Конечно, в самом начале спектакля,
когда десяток вышивальщиц трудятся над
невероятной длины и ширины шлейфом
свадебного платья Ипполиты, трудно
предположить, что это своего рода
метафора любого театрального труда и
нашего зрелища в частности: пока шьют -
тряпка и тряпка, но потом под
воздействием таинственного
театрального света она должна
превратиться в нечто волшебное и как
будто нерукотворное.
Одним это превращение вполне удается.
Например, Яну Годовскому - во дворце
Филострату, в лесу Пэку. Из чопорного
придворного он превращается в полудуха-полузверька,
быстрого, юркого хамелеончика,
передразнивающего все что видит -
надменную и нарочитую (с пятки на носок
с выпяченным торсом) походку Оберона
или смешные ухаживания оглупевших от
прилива чувств влюбленных. Другим не
очень. Николай Цискаридзе в блестящем
трико Оберона вряд ли чувствовал себя
комфортнее, чем в парадном костюме
Тезея. Вопреки революционной (для
своего времени и для Большого театра)
композиции балета Ноймайера, в которой
все важны и все равны - от героев на
первом плане до мимолетных духов на
последнем - иерархическая структура
традиционного балета то там, то сям
просвечивала. Цискаридзе не позволял
себе и нам забыть, что он премьер:
входил слишком резко, выходил слишком
заметно, а выстраивая пластический
рисунок, как будто не мог найти свой
собственный: опирался то ли на Фавна
Нижинского, то ли на воспоминания о "Родене"
Голейзовского. Собственное тело ему
как будто мешало. Захарова-Титания,
напротив, поражала естественностью и
феерической пластической свободой. Я
лично просто не успевала уследить, как
ей удавалось с такой скоростью
закручиваться змеей вокруг тела
партнера, резко выпрямляться и снова
сворачиваться узлом, не сломав при этом
позвоночника. Но при этом ее Ипполита
казалась бледной дневной тенью ночной
фурии.
Больше повезло тем, кому не пришлось
превращаться. Смешная егоза Нина
Капцова как вошла в роль слепой от
любви и чуть нелепой Елены, так уже не
выходила из нее. Ее партнер Владимр
Непорожний (Деметрий) как влез в мундир
не очень смышленого, но
темпераментного вояки, так и не вылезал.
Мария Александрова (Гермия) выстроила
асболютно цельный образ эдакой
целеустремленной гретхен - крепконогой,
работящей, романтичной. И уж совсем не
портил картины Иван Урбан (специально
приглашенный солист Гамбургского
балета) в роли Лизандра.
Эти четверо сработались на славу,
высекая комедийную искру из всех
забавных технических и
драматургических положений. Но в целом
не оставляло ощущение, что тебе
показывают, как работает часовой
механизм при снятом корпусе. Чудо было
где-то рядом, да не произошло. Артисты
Большого не столько сыграли спектакль
Ноймайера (шекспироведа и театроведа
по первой профессии), сколько показали,
из чего он сделан. И в этом смысле
уподобились ремесленникам,
разыгрывающим в спектакле пьесу "Пирам
и Фисба", - и меч картонный, и сюжет
классический, а эффект не тот.
[ предыдущая ] [ вверх ] [ следующая ]
|
