|
Фото Василия Шапошникова
|
|
Коммерсант, 5 февраля 2004 года
Большому театру дают американский
класс
К столетию Джорджа Баланчина
Большой театр готовит программу из его
балетов. "Агон" Стравинского, "Тарантеллу"
и па-де-де Чайковского в Москву
переносит Джон Клиффорд. Один из
любимых танцовщиков Джорджа Баланчина
дает в Большом "баланчинский класс",
чтобы подготовить русских артистов к
стилю хореографа. После этого
поучительного урока ТАТЬЯНА КУЗНЕЦОВА
накинулась с расспросами на ДЖОНА
КЛИФФОРДА.
– Когда Баланчин приезжал в Москву
в начале 60-х, артисты Большого были
потрясены тем, что он давал класс без
музыки, под щелчки пальцев.
– Пианист все-таки был, просто Баланчин
давал задания, которые не совпадали по
метрике с музыкой: скажем, музыкальный
размер четыре счета, а мы делаем на три
или на пять, чтобы не быть рабами музыки.
Баланчин говорил, чтобы мы спокойно
считали про себя, не обращая внимания
на звук. Ведь, в отличие от других
хореографов, он ставил не по звуку, а по
нотам. В "Агоне", например, первый
счет – просто тишина, звуков нет, а у
танцовщиков есть движения на эту
тишину.
– В России артисты воспринимают
класс как подсобные упражнения, чтобы
разогреть тело для настоящей работы.
– Это не класс Баланчина, конечно.
Классы Баланчина всегда были для того,
чтобы улучшить технику и ментальные
возможности артиста. И это никогда не
было скучно.
– Можно было прогуливать его класс?
– Почему нет? Но только дураки
прогуливали. Не буду называть фамилии,
среди них были очень известные
танцовщики. Баланчин всерьез не
обращал на это внимания, они просто не
получали свои роли – и все. Он считал,
что его класс запомнится даже больше,
чем его балеты.
– Изменился ли баланчинский класс
после его смерти?
– Сейчас много танцовщиков последнего
поколения Баланчина дают его класс. Но
последние два года своей жизни
Баланчин был уже не тот. Он плохо себя
чувствовал, у него спина болела, колено
болело. Он был нетерпелив, классы его
стали быстрее. Для меня это нетипичный
Баланчин; в это время он уже немножко
сошел с ума, так скажем.
– Как вы попали в труппу Баланчина?
– Из-за Майи Плисецкой. Мне было
восемнадцать, я жил в Лос-Анджелесе,
учился пению, танцам, актерскому
мастерству и мечтал работать на
Бродвее, балет мне казался слишком
серьезным. И вдруг приехал на гастроли
Большой, и я увидел, как раскованно и с
каким удовольствием танцует Майя
Плисецкая. Антон Долин (знаменитый
танцовщик, начинал еще в "Русских
сезонах" Дягилева.–Ъ) привел меня в
класс Большого театра. Его давала Майя
Плисецкая, я ей почему-то понравился,
она оставляла меня после класса –
делала замечания. И я тогда подумал:
может, я действительно смогу быть
балетным все-таки? Поехал в Нью-Йорк и
пошел к Баланчину.
Когда я уже работал в New-York City Ballet,
Большой опять приехал, и я опять стал
ходить к русским на класс. И когда
вернулся в класс Баланчина, все надо
мной издевались: у меня были движения,
манеры как у Плисецкой. Баланчина это
забавляло. Потому что ему очень
нравилась Плисецкая. Он говорил: "Она
замечательная танцовщица, но она не мой
тип женщины". Наверное, ее было
слишком много для него.
– А какой "тип женщины"
нравился Баланчину?
– Он Пигмалион! Он находил красивых,
молодых, обязательно талантливых.
Ходил завороженный. Делал их
балеринами. Потом влюблялся. И женился.
Но когда женился, они уже были "сделанными",
не нуждались в нем и теряли для него
интерес. И он начинал искать в классе
новых девчонок.
– А что же жены?
– Было несколько девочек: Аллегра Кент,
Дайана Адамс, последняя – Сьюзен
Фаррелл, на которых он хотел бы, но не
мог жениться из-за того, что был женат.
Он никогда не оставлял своих жен,
потому что был джентльменом. Но жены
понимали, что Баланчин необычный
человек. И были умны настолько, чтобы,
заметив его очередную влюбленность,
вовремя сказать ему: хорошо, Джордж,
давай. И поэтому до самого конца жизни
он делал новые балеты.
– Говорят, Баланчин часто приглашал
своих артистов поужинать запросто?
– Я каждый вечер с ним ужинал,
особенно после того, как Сьюзен ушла из
труппы. Ему просто было очень одиноко.
После спектакля он приходил в гримерку:
"Клиффорд, пошли ужинать". И все
мальчики смотрели так: э-э-э...
– Они думали, что Баланчин поменял
ориентацию?
– Я сам один вечер стал беспокоиться...
Нет-нет, шучу. Не хочу, чтобы меня
неправильно поняли, он был мне как отец
в каком-то фигуральном смысле.
– Баланчин ценил вас как танцовщика?
– Я у него станцевал сорок пять
балетов, шесть он поставил специально
для меня. Мы с Сарой Лиланд даже
открывали первый фестиваль
Стравинского. Тогда для Баланчина было
очень трудное время. Сьюзен Фаррелл
ушла из труппы и вышла замуж, сердце его
было разбито, за два года он не поставил
ничего великого. А в труппу вернулся
Джером Роббинс, его балеты шли с
колоссальным успехом, и критики начали
писать, что Баланчин постарел, может,
ему пора освободить место для Роббинса.
И все очень напряженно ждали фестиваля:
что же будет? И тут в первой же
программе три шедевра! Мы Баланчина
выпихнули перед занавесом, зал встал,
все так орали! Баланчин был доволен, как
кошка, только что не облизывался. Он так
искоса поглядывал и говорил: "Кто
такой Роббинс? Где этот Джером?" И
дальше – больше! Восемь полных вечеров,
тридцать пять новых постановок! Нью-Йорк
тогда сошел с ума! Я готов плакать,
когда это вспоминаю. |
