|
Фото: ИТАР-ТАСС
Поработав в Большом, Франческа Замбелла поняла, что счастье -- в коллективе, тем более с такими приятными людьми, как, например, Александр Ведерников
|
|
Время новостей, 18 сентября 2002 года
Юлия Бедерова
Франческа Замбелло: Искусство в
России можно рассматривать только в
контексте политики
Оперный режиссер Франческа
Замбелло, работающая на сценах Нью-Йорка,
Лондона и Парижа, только что добавила к
своей творческой биографии новую
постановку оперы Пуччини «Турандот» в
Большом театре. Театр, в свою очередь,
обзавелся спектаклем мирового уровня,
каких здесь давно не видели и очень
ждали. Теперь упорно ходят слухи, что в
2004 году Замбелло снова будет ставить в
Большом - на этот раз «Мазепу»
Чайковского. Но в театре ничего
официально не комментируют.
Обозреватель газеты «Время новостей»
Юлия БЕДЕРОВА встретилась с Франческой
ЗАМБЕЛЛО между премьерными показами.
- Вы довольны тем, как прошли
премьерные представления?
- Премьера - всегда мучение для
режиссера, все равно что идти к
дантисту вырывать зубы. Но в конце
концов я была рада и очень горда за всех,
потому что все сделали потрясающую
работу.
- Концепция одной из ваших
предыдущих постановок «Турандот» была
феминистской. Здесь вы представили ту
же оперу в социально-политическом
ключе.
- Работать с оперой- как каждые пять
лет ходить в музей и смотреть на один и
тот же живописный шедевр. Он всегда
такой же, но сами мы меняемся. За пять
лет после той парижской постановки я
сильно изменилась.
- Означает ли разница версий, что вас
интересует не только текст оперы, но и
контекст, в котором она ставится?
- Конечно. Всегда важно думать о
контексте. С практической,
экономической точки зрения может быть
и хорошо, чтобы одна и та же постановка
шла на разных сценах мира. Но мне
кажется, гораздо интереснее так, как
было уже сто лет назад, - у каждого
театра свой спектакль, своя «Турандот».
В работе для Большого театра на меня
огромное влияние оказали мои
представления о том, что было бы
правильно именно здесь. Я не собираюсь
настойчиво предлагать «мое
собственное видение», «мою уникальную
позицию». Режиссер лишь интерпретатор.
Создатель - Пуччини. Он написал, а мы
читаем, интерпретируем. У меня должно
быть свое собственное видение, это
очень важно. Но оно должно меняться, в
том числе в зависимости от того, с кем я
работаю. Спектакль - это мы все. Важно
создать совместную интерпретацию.
Собрать все частности воедино.
- Как возникли тоталитарные образы в
вашем спектакле?
- Задумайтесь, «Турандот» написана в
1925 году. Здесь важно и восхождение
фашизма, и то, что происходило в России.
Когда теперь мы имеем дело с этой
оперой, на нас влияет и прошлое, и
настоящее. В том числе то, что
происходит сейчас в Чечне, в Ираке, в
Зимбабве.
- Все-таки тоталитарные метафоры в
спектакле имеют, наверное, более
близкое отношение к китайской или
советской истории. Вас интересовал
смысл этих мифов или их сопоставление?
- Знаете, Гоцци вообще ничего не
понимал насчет Китая, а у Пуччини был
скорее ориенталистский интерес. Для
Запада Китай всегда был и остается
мифическим миром. Этот менталитет
невозможно понять, в том числе русскому
человеку. И мой Китай в спектакле - это
мистерия, мистический и сильный мир.
Подумайте, сколько миллиардов людей
там живет, и соответственно - какая это
должна быть власть. Мы о такой просто не
знаем. Все эти ощущения вошли в мою
интерпретацию оперы. Но что касается
сочетания с советской мифологией - об
этом я не думала.
- В это сложно поверить, особенно,
когда сначала видишь театральный
занавес с гербом Советского Союза и
потом - ваш финал «Турандот».
- И тем не менее. Я просто хотела
сделать оптимистичный финал. Каждое
новое правительство оптимистично. И
выборы Билла Клинтона были
оптимистичны, и новые выборы - тоже.
Поэтому мы переодеваем всех в белое,
даем в руки флаги. Вы, конечно, сразу
думаете о Советском Союзе. Но это вы
думаете. А мы, конечно, видим что-то
другое. Вы видите и чувствуете именно
свой контекст. А я вовсе не хотела,
чтобы каждый зритель вспоминал СССР. Я
просто пыталась изобразить
празднование. Передать ощущение
свободы. Ведь до этого все были одеты в
темное, все было мрачно. А в финале
должно чувствоваться нечто
противоположное. Так возникли дети с
птичками и идея ломать статую - то есть
ломать свое прошлое. Так что не могу
сказать, что я заранее думала что-то
такое, ну не знаю, про комсомол.
- Вы сказали, что не думали заранее.
Но подумали потом?
- Я была в изумлении, когда уже
начались репетиции. Я вдруг увидела и
подумала: «Боже мой, как же это я так! Я
же ничего подобного не хотела!» Я ведь
не собиралась делать в финале ничего
иронического или многозначительного.
Эти люди в опере реально верят - все
изменилось. Турандот влюбилась, и все
общество переменилось к лучшему.
- Значит, статуарность главных
героев в радостном финале - это не ваших
рук дело? Создание образа
коллективного монумента не входило в
ваши планы?
- Нет. Для меня в финале Турандот как
бы раскрывается. Она пытается
удержаться в своем холодном мире, но
Калаф его словно разрывает. В то же
время тут есть большие трудности. Ведь
музыка финала, законченная уже после
смерти Пуччини, не самая замечательная.
Она звучит слишком громоподобно. Ну не
по-фашистски, конечно, но очень
статично, однообразно. Я пытаюсь
очеловечить эту сцену, чтобы она стала
менее зажатой. Ну, и разные исполнители
в рамках одной и той же идеи играют по-разному.
Сергей Гайдей - он более «ищущий» Калаф,
чем Роман Муравицкий. У Романа Калаф
блистающий. А Турандот Людмилы
Магомедовой более жесткая, чем
Турандот Франчески Патане.
- Вы, конечно, знаете, что Большой
театр обновляется, ищет собственную
стратегию, избегая крайностей. Вы
думали о том, что нужно этому театру,
когда работали над оперой?
- Безусловно. Я не думаю что
национальный театр, каким является
Большой или нью-йоркский «Метрополитен»,
может все время представлять какой-нибудь
авангард. У такого театра репертуар
должен быть максимально разнообразен.
Ответственность театра такого
масштаба сильно отличается от таких
театров, как, скажем, «Геликон-опера»
или театр Покровского. Национальный
театр должен представлять нечто вроде
радуги, целого музыкального мира.
Задача Большого - это, во-первых, не быть
музеем. Во-вторых, следить за тем, что
сегодня современно. И, наконец,
сохранять собственную традицию.
Гораздо проще делать авангард, когда в
зале 250 человек. А если в зале три тысячи
мест, нужно то, что долго может
оставаться частью репертуара. Большой,
конечно, должен показывать что-то вроде
«Бориса Годунова», но нужно и нечто
новое, интересное. Мне жаль, что здесь
нет молодой публики. А моя собственная
ответственность в случае, когда меня
нанимает такой театр, в том, чтобы
предложить особую интерпретацию, но
так, чтобы спектакль можно было играть
через пять лет, и он продолжал обладать
какой-то силой.
- Большой как-нибудь формулировал
свои эстетические требования?
- Нет-нет. Меня просто наняли господа
Ведерников и Иксанов, я в свою очередь
наняла дизайнера, и мы представили свою
концепцию. Они должны были сказать
просто «да» или «нет», «нравится» или «не
нравится», или что-то, предположим,
слишком дорого.
- Как вам работалось? Я спрашиваю
потому, что для самого театра результат
мог быть неожиданным и неоднозначным. В
финале театр мог увидеть себя как в
зеркале. Со всей своей историей и
мифологией.
- Мне работалось замечательно, я
встретила понимание. Сначала я
волновалась, что русские все будут
такие, знаете, закрытые. Вместо этого -
открытость и желание. Вообще, я больше
от них получила, чем смогла им дать.
- Что, например?
- Я могу ставить «Турандот» по всему
миру, но Россия, даже через двенадцать
лет после перестройки, - это особый мир.
Здесь искусство нужно рассматривать
только в контексте политики. В
большинстве стран сейчас искусство и
политика абсолютно разведены. Но из-за
того, что здесь все так быстро меняется,
из-за того, что это общество как бы
вновь себя изобретает, каждое событие
имеет дополнительные смыслы. И даже
небольшие изменения в театре могут
восприниматься как мини-революция.
Работа здесь - это возможность быть
внутри общества. Сколько бы ни было
здесь теперь свободы - это отличается
от Запада. Скажем, американский
менталитет очень индивидуалистский. А
в России - групповой. И для меня это
важный опыт. Так иногда задумаешься -
хорошо быть индивидуальностью, но,
может, иногда хорошо быть и группой?
Возможно, группой тоже неплохо? Это
интересно. В других театрах мы все уже
такие капризные, испорченные. Везде
компьютеры и все такое. В Большом
ничего похожего пока и близко нет.
Словом, я им немножко про театр
рассказала, а они мне о человечности. |
