Газета, 27 мая 2002 года

Вадим Журавлев

Юрий Александров: "Хруста позвоночника "Хованщины" никто не услышит"

Большой театр в ожидании главной оперной премьеры нынешнего сезона - "Хованщины" Мусоргского. Над этим спектаклем работает известный питерский режиссер Юрий Александров. В этом сезоне Мариинский театр привозил в Москву его постановку "Семена Котко" Прокофьева, за которую режиссер был удостоен премии "Золотая маска". Во время репетиций с Юрием Александровым встретился корреспондент «ГАЗЕТЫ».

- Вы должны были ставить в Большом театре "Чародейку" Чайковского. Почему это не получилось?

- Меня неожиданно пригласил на эту работу Геннадий Рождественский. Мы с ним подружились в Италии, когда ставили вместе "Черевички". Была начата работа, но события в Большом театре наложили запрет на выполнение этого проекта. Я не считаю возможным это делать без автора идеи - Рождественского. Большой театр и не настаивал, а предложил мне "Хованщину". Сейчас Гергиев тоже хочет ставить "Чародейку". Так что пока у меня эта опера лежит "на чердаке".

- Вы почти тридцать лет работали в Мариинском театре и теперь впервые ставите в Большом. В чем разница и в чем схожесть работы в этих театрах?

- Существует миф о полуразложившемся Большом театре, который не хочет работать. Но для меня он растаял. Я вижу нормальный театр, который, как машину, долгое время не смазывали. Заржавевший. Большой театр и сам не до конца еще почувствовал все свои возможности. В Мариинке я общаюсь с артистами уже языком жестов, меня понимают с полуслова. В Большом приходится дольше общаться. Но пока у нас получается уложиться в небольшие, но по европейским меркам нормальные сроки. В Мариинском мне никогда таких сроков не давали.

Помимо творческих проблем мне хотелось решить и другую проблему. Коллектив Большого театра сейчас взбудоражен, находится в состоянии ожидания. В этой ситуации демонстрировать свои творческие амбиции коллективу было бы неправильно. Я избрал спокойную, терапевтическую линию поведения.

- Как сторонник активной режиссуры вы ощущаете, что в Большом театре долго не обращали на нее внимания?

- Ощущаю, но не вижу сопротивления моим самым неожиданным предложениям. Хотя я побаивался Большого театра. Никогда меня сюда не тянуло. Я побаивался Москвы, богемы, тусовок. Это не мое, я питерский "болотный" человек. Сейчас я чувствую себя нормально.

- Последний спектакль в Мариинском театре - "Отелло" - вы сделали чуть ли не за неделю. А в Большом театре попросили много больше времени на постановку.

- Это нормальный европейский срок - пять недель. Дальше - за свой счет. Я рад, что мы впервые в истории этого театра имеем декорации уже за 20 дней до премьеры. И за две недели до премьеры уже можем проводить полноценные костюмные репетиции. Мой режим такой: за первые десять дней я ставлю весь спектакль. Дальше - уточнение, шлифовка, утряска.

- Почему оформляет спектакль Вячеслав Окунев, а не Семен Пастух, работа с которым в Мариинке принесла вам "Золотую маску"?

- Очень сложно сотрудничать с художником, который работает в США. По телефону невозможно работать. Идея "Хованщины" родилась меньше года назад, было мало времени, чтобы списаться с Семеном. А с Окуневым мы сейчас активно работаем, он блестяще сработал мне в апреле "Дон Жуана" Моцарта в Италии, в Вероне. И нас первыми из русских пригласили на будущий год ставить спектакль в Арена ди Верона - "Турандот" Пуччини. Перед нами эту оперу там ставил Франко Дзеффирелли. Мне с ним работать комфортно, но это не значит, что мы повязаны кровью. Он мне изменяет с Борисом Эйфманом, а я, например, хочу поработать с Олегом Шейнцисом.

- Большой театр возвращает на свою сцену "Хованщину" в редакции Римского-Корсакова. Это ставит перед режиссером какие-то особые задачи?

- Сегодня мне ближе редакция Римского-Корсакова. Я много занимался редакцией Шостаковича: это очень мощно, глобально, устрашающе. Но человек - на втором плане. Редакция Римского-Корсакова прозрачнее, компактнее, сегодняшнему зрителю будет понятна эта более человечная редакция. И мы в этом копаемся. Мы с художником избрали гравюрный, черно-белый подход, чтобы уйти от традиционной раскраски: стрельцы - красные, петровцы - синие, бабы - пестрые. Мы делаем документальную повесть о человеческих страданиях. Для меня кульминация спектакля - казнь. Мне важно, что русские люди делятся на казнимых и тех, кто казнит. Русские могут победить кого угодно: поляков, французов, немцев, турок. А себя победить не могут. Война русского с русским - это самое страшное.

- Я видел декорации в виде раздвижных мостов. Это придумано специально?

- Когда Большой театр заговорил о "Хованщине", я был в панике. В Большом театре "Хованщина" должна быть особой. Ведь люди идут на спектакль по Красной площади, которую они должны увидеть на сцене. Но наши амбиции не позволяют раствориться в изобразительном ходе. Я долго искал способ объединения театра XIX века - с его иллюстративностью - с театром XXI века - с его жесткостью, машинерией. Родилась идея мостов, которые позволяют сделать спектакль динамичным, с двумя антрактами. Я бы даже отказался от второго антракта, но мне хотелось сделать эффектный финал - загорится все: мосты, скиты. Горящие люди посыпятся. Все остальное - нормальный психологический театр, который я исповедую. Все "ноу-хау" в "Хованщине" будут "немасочного" свойства. Хруста позвоночника "Хованщины" никто не услышит.